Апостол, или Памяти Савла
Шрифт:
Сегодня они встретились в пятый раз. Дорохов привычно вошел в трехэтажное здание на Красноказарменной. Прошагал по красной ковровой дорожке к двери с табличкой «Заместитель главного редактора Зубина Елена Даниловна».
Он постучал, вошел, Зубина подняла глаза, сказала: «Сейчас… Раздевайтесь, садитесь».
И потрясла ладонью в направлении кресла, обитого красным кожзаменителем. Дорохов снял куртку, повесил на никелированную вешалку в углу, сел и замер. Зубина пометила что-то на листе, аккуратно отложила стопку, закурила, взяла у Дорохова его папку, развязала тесемки и стала проглядывать заложенный бумажной полоской фрагмент.
А потом выдала Дорохову за эпический слог и сельскохозяйственные подробности.
– Ну ладно, бог с ней, с гречихой, – сказала она наконец. – Пусть будет гречиха. Кто уж там помнит, что тогда люди сеяли и жали… Так, хорошо. Вроде бы привели мы с вами все в божеский вид.
Дорохов подумал: так, в божеский вид привели, дальше что?
– Ладно, Миша, – Зубина сняла очки. – Все. Текст дозрел до верстки.
Дорохов облизнул губы. Волшебные слова звучали нынче: «редактура», «верстка», «правка».
– Нет, если надо… Может, еще какие-то огрехи… – преувеличенно робко сказал он.
– Хватит искать огрехи, – решительно сказала Зубина. – Надо уметь поставить точку. Перфекционизм обостряет неврозы… Да! Договор же еще надо подписать. Ваш договор лежит в секретариате, завтра приезжайте подписывать. Паспорт возьмите с собой.
– Елки зеленые… – пробормотал Дорохов. – Какая божественная музыка в этих словах, Елена Даниловна! «Подписать договор». Чтоб я так жил…
– Обожаю дебютантов, – добродушно сказала Зубина и подперла кулачками подбородок. – Такие трепетные, такие скромные… В Союз писателей намерены вступать?
– К-к-куда вступать? – совсем как Лобода, спросил Дорохов. – Вы серьезно, Елена Даниловна?
– Миша, ну что вы все – «Елена Даниловна, Елена Даниловна»… Это бестактно, между прочим. Не такая уж у нас разница в возрасте. Просто – Лена.
– Ну… Это… Я так держу дистанцию, – нахально сказал Дорохов. – Мы же с вами два профессионала. Все уважительно и четко. «Елена Даниловна» – «Михаил Юрьевич».
– Это когда я вас Юрьевичем называла?
– А… Всё. Кругом вы правы. Всё, Лена.
– Договор завтра подпишите.
– Завтра же подпишу договор, – Дорохов нервно сглотнул.
Зубина посмотрела на его сияющее лицо.
– Миша, вы именинником выглядите… Смотреть приятно.
А Дорохов вдруг виновато подумал, что она из-за него сидит допоздна в редакции.
– А вы где живете, Лена?
– В Ясенево, на Тарусской.
– А какое там метро?
– Никакого нет пока. Года через два, говорят, построят.
– А давайте я вас на такси домой отвезу?
– Спасибо. У меня еще много работы, – сказала Зубина. – До завтра.
– До свидания, Лена, – тепло сказал Дорохов. – А вы есть не хотите?
– Нет, – недоуменно ответила она. – А что?
– Я бы принес. Там кулинария на углу. Пирожки с сердцем, эклеры…
– Ступайте, дебютант! – Зубина махнула рукой. – Эклер он мне принесет… До завтра. Паспорт не забудьте.
«…проконсулу Азии,
Его высокопревосходительству
Луцию Кассию Лонгину, сенатору.
Приветствую Вас, мой господин Кассий. Малука нашли в Дамаске. Однако его нашли слишком поздно, Малук мертв. Это доподлинно известно – Севела Малук мертв.
Малук пришел в Дамаск через три дня после того, как оставил под Каной отряд Агерма. Он был в доме шерстобитных дел мастера Анании Шехта, что на Прямой улице. Седьмого дня месяца иперберетая Малука видели в доме Шехта. Он выздоравливал после глазной болезни. Женщина по имени Мириам, невестка шерстобитчика, покупала в лавке врача лечебную мазь, и агент слышал, как они с врачом говорили о человеке из Ерошолойма. Агент проследовал за той женщиной до дома Шехта и видел во дворе человека, который в точности соответствовал описанию разыскиваемого дезертира, бывшего капитана Внутренней службы Малука, уроженца Эфраима, сына Иегуды Малука. Агент тотчас же поспешил в резидентуру и заявил об опознании. Претор Вителлий отдал приказ наладить слежку за домом Шехта до утра следующего дня. По статуту города Дамаска аресты в домах горожан находятся в ведении городских властей и не могут быть совершены без согласия магистрата. Претор намеревался получить таковое на следующий день, а до той поры были посланы два соглядатая. Также были усилены караулы на всех воротах Дамаска, а квартал, где стоит дом шерстобитчика Шехта, с наступлением темноты был скрытно оцеплен.
Увы, мой господин Кассий, все меры оказались тщетными. Поутру претор собрал в магистрате городских старшин и получил их согласие на обыск в доме Шехта. Но когда отряд из резидентуры вошел в дом, Малука там не было. Анания Шехт впустил офицеров Службы и показал, что в его доме, и вправду, гостил и отдыхал после болезни один приезжий. Странника, по словам Шехта, нашли бедуины и привезли в Дамаск. Тот человек ослеп от пыли и солнца. Учение же галилеян, к коим Шехт принадлежит, велит оказывать помощь странствующим. Человек назвался Саулом из Тарса, пошивщиком походных палаток. Он рассказал Шехту, что ехал в Дамаск со своим товаром. В дороге его ограбили и избили, а после он попал в пыльную бурю. Накануне вечером, как показал Шехт, приезжий неожиданно покинул его дом, а где он сейчас, Шехт знать не может. Поскольку улик, говорящих о нечестности Шехта, не было, офицеры покинули дом, обязав Шехта явиться в резидентуру к полудню для подробных объяснений. А еще через час стражники нашли у подножья городской стены тело. Рядом с мертвецом лежала ременная корзина, из тех, что используются в строительстве для поднятия кирпича и других материалов. Врач резидентуры осмотрел тело и сделал заключение, что человек погиб вследствие падения с большой высоты. Голова была разбита о камни, размозжена была также грудь и изуродовано лицо. На теле нашли жетон Внутренней службы – Севела Малук, капитан, Ерошолоймская резидентура. Один из стражников обратил внимание на то, что к корзине был привязан обрывок каната из пальмового волокна. Понятно было, что человека спускали со стены в корзине, канат оборвался, и человек разбился насмерть. Но другой стражник углядел, что канат надрезали ножом. Против Шехта нет улик. Он дал приют страннику, в том нет противозаконного. Претор Вителлий, не желая огласки, распорядился захоронить тело. Именной жетон Малука переправлен с курьером в Ерошолойм. В город Эфраим послали известие для Иегуды Малука о смерти его младшего сына Севелы.
Мой господин Кассий, что Вы думаете о том? Я же полагаю, что позорное дело о дезертирстве капитана Малука может быть окончено.
Секст Афраний Бурр,
Гриф «служебное».
Сексту Афранию Бурру, претору в Ерошолойме.
Ах, что же за интрига завязалась в Ерошолойме, мой Бурр! И как я люблю такое! Какие типажи – только лишь в театре и увидишь!
Мятежный капитан, повинуясь малопонятному порыву, нарушает присягу. Добрый странноприимец в Дамаске покрывает беглеца. И милосердный бедуин, и загадочная гибель дезертира. Обожаю Восток, Бурр. Только там еще можно наблюдать яркую интригу.
И только там еще водятся тугодумные преторы.
А ведь я не раз я советовал Вам пристальнее вглядеться в офицера Малука. Надо бы оставлять высокомерие в тех случаях, когда дело идет о незаурядных людях. А офицер Малук – человек незаурядный. Надо исследовать людей, Бурр, надо понимать их. Даже капитанов надо понимать, даже капралов и стражников – тогда меньше неприятностей они доставят.
Почему капитан Малук предал своего начальника, мне понятно. Коли Джусем Пинхор хоть отчасти похож на Амуни (тот теперь гостит на моей вилле, он воистину очаровательный человек, мы проводим вечера в теософских беседах), то я понимаю Малука. Люди той породы, к которой принадлежат Амуни с Пинхором, имеют свойство привлекать к себе сердца. Вот посудите сами. Выдержка моего гостя достойна восхищения. Ни разу он не заговорил о том, когда ему будет позволено вернуться в Провинцию. Иногда мы спорим с ним, но спорить с Амуни это то же, что бросать камешки в прибой. Ни разу он не возразил мне, когда я подвергал осмеянию Книгу и ее толкование галилеянами. Он выслушивал меня с самой любезной миной, а после заводил разговор о чем-то таком, что имело к предмету спора косвенное отношение. Я не успевал и глазом моргнуть, как оказывался вовлеченым в живейший диспут. А еще через полчаса я, полемическим умением почтенного Амуни, сам незаметно приходил к опровержению сказанного мною ранее. И ни разу этот человек не сказал мне: «Вы заблуждаетесь, сенатор». Он лишь заговаривал со мной о другом, проводил наш разговор, как искусный судоводитель проводит квадрирему мимо рифов прямо к пирсу. И вскоре я упирался носом в собственное заблуждение, как квадрирема в причал. Таким людям нет нужды спорить. Они мягко берут оппонента за руку и приводят к тому месту, где заблуждение последнего становится очевидным. Видимо, что-то подобное и Пинхор проделывал с капитаном Малуком. Они ведь немало вечеров провели вместе.
Теперь скажу Вам о Малуке, претор.
Этот молодой человек родился в глуши. Удача Малука, что отец его богат, не то Малук так бы и прожил жизнь в той глуши и умер там же. Отец послал его учиться в Яффу, и парень увидел, что кроме Вифлеема и Бет-Цура (или откуда он там?) есть еще огромный мир. И уже вырвавшись из глухомани, уже окончив Schola в Морешев-Геф, парень сохранил ненависть к захолустью. Я в глаза не видел этого Малука. Я лишь прочел его послужной список, представления Светония, аттестацию Цестия Плацида и донесения каллиграфа из отдела Гермес. Я даже велел написать инспектору в Эфраиме, чтобы тот перлюстрировал письма, приходящие к Иегуде Малуку. Там перехватили два письма – одно от Севелы Малука и одно от его старшего брата Рафаила. Очень трогательные письма. Севела Малук настаивает на том, чтобы отец перепоручил часть дел управляющим и больше заботился о своем здоровье. Он пишет отцу, что всякий день вспоминает отцовские наставления и отправляет свою службу так, чтобы отец им гордился. А Рафаил Малук сокрушается о том, что огорчил отца, когда подался в театральное дело. Он нежно благодарит отца за денежное содержание в юности и сообщает, что две трети своих теперешних гонораров он исправно перечисляет в казну дома Малуков.
Я понял, чего стоит Севела Малук, чего он боялся, на что уповал, и что побудило его дезертировать.
С самых молодых лет он боялся прожить жизнь ничтожно, среди тысяч тех, кем равнодушно управляют. К величию офицер Малук вовсе не имел склонности. Недаром он столько лет довольствовался второстепенными должностями. Впрочем, карьера Малука была хороша, это надо признать.
Теперь сведите все это воедино, претор. Образованный, небедный, совестливый, малорелигиозный молодой офицер встречает таких людей, как Амуни с Пинхором. Он видит философов-практиков, творцов человеколюбивого и рационального учения. А после Малуку велят отправить в казематы крепости Антония других людей из той же конгрегации. До сей поры Малук лишь удивлялся галилеянам да, не признаваясь себе в том, примеривал на себя их учение. Но вот ему приказали участвовать в деле, по его разумению, грязном и бессмысленном. И тогда он поступил безоглядно и решительно – известил галилеянскую общину Тира об угрозе, а после дезертировал.
О Нируце же вот что скажу. Слишком много свободы Светоний дал ему. Нируц, извольте видеть, самолично теперь рассылает декурии и центурии Службы, самолично вершит расправу над сектантами и, не спросясь Светония и Вас, решает, что на благо Провинции, а что во вред. Он посчитал, что секта галилеян может рассердить Рим, а потому ее надобно искоренить. Конечно же, не об интересах Рима думал этот хитрец, когда намеревался уничтожить Тирскую общину! Он полагал, что если галилеян Тира не станет, так и проконсул Азии потеряет к галилеянам интерес. Ну ни глупец ли? Я этих братьев-галилеян ничуть не опасаюсь. Их секта не может навредить Риму. В Провинции десятки таких сект, и ни одна из них до сих пор Рима не потрясла. Нируц вбил себе в голову, что галилеяне влиятельнее прочих сект. И еще ему возомнилось, что он смог разглядеть рождение победительного канона. Нируц устроил самодеятельное расследование, совершал подлоги, терял людей в нападениях на зелотов – все для того, чтобы скрыть от Вас и Марка Светония свою интригу. А теперь еще он неоправданно жестоким приказом толкнул своего протеже к дезертирству. Я буду рекомендовать наместнику избавиться от Нируца. Хлопот от него больше, чем пользы.
Что же до галилеян – не тревожьтесь о них, претор. Слишком малочислены они, что бы там ни выдумывал Нируц. Эта секта может укрепиться. Так что с того? Положим, галилеяне станут признанной конгрегацией. Так что с того, претор? Чтобы новый канон объединил всех джбрим, должны пройти десятилетия. Галилеяне за эти годы погрязнут в противоборстве различных толкований. Они – неизбежно! – породят новую ритуалистику. И сила ясных положений истает во многословии, а доброта канет за пышностью вновь изобретенных обрядов. А может быть, галилеяне станут влиятельнее, чем периша и саддукеи. Но к тому времени братья-галилеяне не будут уже сообществом гуманных рационалистов. К тому времени их вероучители передерутся в пустословных диспутах. Галилеяне непременно расширят и усложнят свой канон, они не избегнут путаницы толкований. Они, разумеется, найдут и основоположника своего канона. Галилеяне выберут (а вернее всего – выдумают) фигуру попроще. Рассудят, что любое усложнение образа духовного предводителя только повредит молодому догмату. На место верховного вероучителя будет поставлена некая туманная фигура без пороков. Существо чистое и светлое, как хорошенько выкипяченное молоко.
Таково свойство религиозных союзов: они утрачивают чистоту, когда превращаются в официальные конфессии. И галилеяне, буде им суждено укрепиться и умножиться, не избегнут подобного перевоплощения. Они камня на камне не оставят от умопостроений основоположников, и имена тех основоположников забудут. А помнить будут другие имена – честолюбцев и политиканов. Изначальные тексты они перепишут не один десяток раз, а первые редакции их проповедей будут подвергнуты самой дотошной ревизии.
Риму же галилеяне не угроза, претор. Рим пережил самнитские войны, натиск Ханнубала и иные беды. Переживет и галилеян
Но вот что я скажу Вам: их учение было бы на пользу Риму. Наше государство миновало пору расцвета, увы. Риму недостает универсального канона. Такого, что мог бы распространиться на все земли, ему подвластные. Риму хорош был бы незамысловатый, поощряющий смирение монотеизм. Верование, которое собрало бы под руку Рима лангобардов, галлов, венедов, бастарнов и германцев, англов, готов, вандалов, аланов и парфян. И пусть бы такое верование породили джбрим – отчего нет? Нируц полагает, что рациональный и милосердный догмат сулит Провинции процветание. Так отчего же отказывать в подобном Великому Риму? Рим бескраен и могуч, но разве не было таким царство Александра?
И вот еще что о Малуке, претор (я много рассуждаю о нем, это потому, что мне симпатичен этот храбрый молодой человек, я сожалею, что ему пришлось умереть). Парень попросту занялся не своим делом, когда вступил в Службу. Много лет тому назад мы с Помпонием Флакком и Элием Гратом создавали Внутреннюю службу канцелярии наместника в Сирийской Провинции отнюдь не для пестования местных патриотов. Служба учреждалась для истребления зелотов, и только. А Малук вообразил, что, вступив в Службу, он станет оберегать благополучие и достоинство джбрим. И когда Малук бросился спасать тирских галилеян, он тоже сглупил. Он занялся не своим делом, и вот он мертв.
Вы говорите, что канат надрезали? Разумеется, надрезали! Малук был обременителен для галилеян. Такие, как он, непредсказуемы. Вчерашний офицер, порвавший со служебным долгом, коллегами и наставниками – с кем он порвет завтра? К тому же галилеяне не враждуют с властями, а Малука бы им пришлось прятать. Да, безусловно, добродетельный Амуни, высокообразованый Пинхор и благородный Ют рады были бы отдать долг благодарности Малуку. Они духовные учителя галилеян, они могут позволить себе роскошь великодушия. Но вот Анания Шехт – человек практического склада. Он, как видно, рассудил иначе. Допускаю, что он колебался. Иначе к чему было так долго держать Малука в своем доме? Но все же трезвый расчет взял верх над благодарностью, и Малука устранили. Надрезали канат, тот и оборвался. Малук разбился насмерть, и теперь у галилеян Дамаска нет большой заботы. Но я уверен, мой Бурр, что миф об обращенном Малуке останется. Ведь насколько неудобен был галилеянам Малук-изгой, Малук-дезертир, настолько же хорош стал мертвый, вернее будет сказать – невидимый Малук. Малук-легенда, красивая история об обращенном капитане Внутренней службы. Галилеяне наверняка сохранят и детализируют эту легенду. А потом появится человек, который присвоит жизнь Севелы Малука, но зваться тот человек будет по-другому.
А молодого человека жаль. Парень подавал надежды. Но в его лета пора бы уже понимать жизнь и людей. Дурашка – вообразил, что галилеяне это «новые люди». Да нет ничего нового под небом, мой Бурр. Через многие годы риторы и летописцы представят галилеян праведниками и припишут им добродетели, доселе в людях незамеченные. Но человеческая природа неизменна. Галилеяне – рационалисты, а отнюдь не «новые люди». Малук этого не разглядел и заплатил жизнью за свой порыв. Впрочем, не торопимся ли мы хоронить Малука? У трупа, что нашли под городской стеной, было изуродовано лицо. Тело спешно погребли, и никто теперь не может утверждать, что это было тело Малука. Вы пишете, что рядом с трупом нашли именной жетон капитана Службы. Занятная деталь. К чему, скажите на милость, изменнику и дезертиру носить в одежде жетон, который при обыске выдаст его с головой? И, коли можно предположить, что галилеяне избавились от Малука, подстроив его гибель, то можно представить и другое – они использовали гибель иного человека (или тело погибшего ранее), дабы убедить власти в смерти Севелы Малука. Отчего галилеяне выбрали такой необычный способ убийства? Не для того ли, чтобы стражники нашли тело поскорее? А может быть, Шехт приметил слежку? Галилеяне расправились с Малуком или вывели его из Дамаска. И в том и в другом случае изуродованный труп с именным жетоном должен был убедить Службу в том, что больше нет надобности искать Малука. Поразмыслите над этим, претор.
Назначение Ваше в метрополию – дело решенное. Коли богам будет угодно, так через пару месяцев я встречу Вас на пристани Неаполя. Вы теперь нужны мне в Риме, мой друг. Божественный Кай Юлий затеял в Британии дело, на мой взгляд, сомнительное. Я, как мог, уговаривал принсепса не посылать галльские легионы в Британию, но Калигула слушать меня не стал. Британский царь Киннобеллин противится возведению наших прибрежных укреплений на юге земель тринобантов. Принсепс посылает туда два легиона, а между тем за спиной у нас остаются германцы, наглеющие от года к году. Боюсь я, что зимняя кампания на Острове окончится бесславно. Галльскими легионами следовало бы укрепить северный фронтир, а не посылать их в Британию. Германцы, случись такое, что Киннобеллин потеснит нас на Острове, могут потрепать северные армии. Те остаются без жалования уж второй год, а не пополнялись и того больше. Так вот: коли на северном фронтире станет худо – тогда партия Лепида непременно поднимет голову. А Кассий Херей и Корнелий Сабин станут интриговать против меня в полную силу. Эти мерзавцы не упустят возможности свалить консуляра Меммия. Ему поставят в вину то, что он поздно навел переправы на Рейне. Меммий же – моя креатура, на Палатине это знают. Лепид со своими прихвостнями Хереем и Сабином станут очернять меня перед принсепсом. Божественный Кай Юлий назначил Херея трибуном преторианцев, и тот совсем потерял голову от спеси. Я не доверил бы Херею и миски с брюквой, не то что преторианцев. Не пришлось бы принсепсу жалеть о том, что он возвысил этого вероломного человека.
Божественный Кай Юлий затеял пересматривать списки всадников, он намерен оставить лишь тех, кто унаследовал титул. Вас это не затронет, я о том побеспокоюсь. Мои добрые друзья в Верховной Коллегии нынче присматривают для Вас трибу. Вам пора участвовать в политике метрополии, друг Бурр, довольно с Вас Провинции. На зиму я арендовал для Вашей семьи виллу в Кампаньи. Все дела в Сирии оставьте Марку Светонию и готовьтесь к переезду. Заверьте в моем восхищении вашу почтеннную супругу, а сыну скажите, что в Италии его ждет великолепная псарня. Я помню, как Ваш мальчик любит охоту.
Жду Вас, претор.
Рим, десятый день октябрьских календ
правления Божественного Кая Юлия, года…»
Он шел по Каменному мосту, внизу чернели полыньи, справа светились вход в Театр Эстрады и окна знаменитого дома. На мосту дул сильный ветер, снежинки кололи лицо. А он быстро шел от Боровицкой, и ему хотелось пуститься в пляс. Мела пурга, тротуар заметало снегом. Он оставлял четкую вереницу следов, задирал голову, смотрел в подсвеченное московскими огнями небо.
«…дорого с суперобложкой – к черту суперобложку!.. Но нету суперобложки, и переплета нет… Немножко пройдет, немножко… Каких-нибудь тридцать лет…»
Он миновал «Ударник», вышел на Полянку. Ветер стих – как будто волшебной палочкой махнули, и пурга унялась. Плавно опускались крупные снежинки, и Полянка была пустой и белой-белой. По заваленной снегом дороге проезжали, пробуксовывая, редкие «Жигули» и «Москвичи». Проплыло такси с изумрудным огоньком на ветровом стекле.
«…Зеленые в ночах такси без седока…»
В желтом свете фонарей сыпал густой снег, и Полянка от этого была уютной, как старинная рождественская картинка. А ему хотелось бродить в чудесном городском снегопаде, в свете фонарей, по снежному безлюдью. Он думал о том, как удивится отец, когда возьмет в руки книгу, где на обложке – «Михаил Дорохов». И тоски он не чувствовал, и не было страха, что вся жизнь пройдет в ежедневных хождениях на работу и с работы. Завтра!.. Настоящий договор… А потом – гонорар, рецензии литературных критиков. Первая его сбывшаяся мечта… Первое его дело. Все сам сделал. От начала и до конца. Задумал и выполнил. А еще Штаты!.. Будет работать у Александра Давидовича Гольдфарба, не в самом скучном городе на свете…
Он задохнулся от счастья, нагнулся, подхватил комок чистейшего снега и растер по лицу. Холодные капельки побежали за ворот свитера. Дорохов засмеялся и смахнул снег перчаткой.
До дома было рукой подать, и он пошел медленно, хотелось подольше побыть под тихим снегопадом.
Он запел: «Тишайший снегопад – дверьми обидно хлопать. Посередине дня в столице – как в селе. Тишайший снегопад, закутавшийся в хлопья, в обувке снеговой проходит по земле. Он окнами домов на кубы перерезан. Он конусами встал на площадных кругах. Он тучами рожден, он окружен железом. И все-таки, он кот в пуховых сапогах…»
Навстречу прополз снегоуборочный грейдер, широкий стальной нож отваливал комковатые волны снега на бордюр, обнажая черный асфальт.
Дорохов подумал, что сейчас придет домой и выпьет рюмку коньяка. Непременно! «За успех нашего безнадежного предприятия». Первый, кому он подарит книгу – экселенц… А потом отцу пошлет. Ну и мужикам, конечно…
Гаривас скажет: «Вот те нате – хрен в томате! Вырастили Бабу-Ягу в родном коллективе!..»
А Тёма Белов скажет: «И молчал же, сволочь! Сидел, понимаете ли, кропал при лучине! Мы с ним пили, мы ему тайны поверяли… А он, гад – никому ни слова!»