Чтение онлайн

В зале напряженная тишина. Все, что он сказал теперь, надо вместить в свое сердце, запомнить, понять, сможешь ли ты так обратиться к Богу, чтобы Он услышал тебя…

Темы личных бесед я всегда выбирала сама. Заранее обзванивала своих друзей, спрашивала у священников, что они хотели бы услышать от Владыки Антония. Так рождался список тем – вопросов, которые я отдавала ему заранее – он просил об этом.

У меня сохранились черновики моих записок с просьбой о встрече. Обычно я клала их на «почтовый стул» у входа в его жилище. Вот одна из них:

«…мне хочется встретиться с Вами еще раз, если у Вас будут силы, желание, время. Уже после моего отъезда будет епархиальная конференция. У меня в руках программа конференции с Вашим докладом «Где мы ошиблись?» Мне плакать хочется от того, что я не услышу этого. Можно ли поговорить об этом на съемке до конференции? Тогда вопрос о миссионерстве можно перечеркнуть и забыть, а вопрос «что такое обновление Церкви» отодвинуть на второе место и говорить об этом только, если будут силы.

Для встречи остаются: вторая половина вторника и среда. Четверг – Ваша общая беседа с приходом, в пятницу надо собирать чемодан – в субботу – самолет, но в крайнем случае, можно и в пятницу. Простите, что я пишу о нашей встрече, как о деле решенном. Если Вы не сможете – никаких обид. Благословите, Владыко!»

Владыка Антоний и В. Матвеева

В книжной лавке лондонского собора

В 90-е годы на «Леннаучфильме» не было никакой работы, и я практически каждую зиму уезжала в Лондон – на два-три месяца. Первое, что спрашивал Владыка при встрече – надолго ли приехала. «Надолго, надолго», – отвечала я. «Тогда немножко подождите, тут человек приехал на три дня, ему очень надо поговорить». И я ждала. Зимой он часто болел и тогда, при встрече, просил потерпеть, потому что «нет дыхания», не хватает, болел воспалением легких. Очень слаб. И я ждала.

Однажды Ирина фон Шлиппе подошла ко мне в церкви и сказала, что Владыка «киснет», сомневается в себе, думает, что в России его трудов не знают, что никому он там не нужен.

– Поговори с ним. Нам, здешним, он не поверит, а ты из России, тебе поверит, – сказала она.

У всех бывают такие минуты слабости. С одной стороны, эта его минутная слабость, такая же, как бывает у всех нас, сделала его еще понятнее, ближе, не только не уменьшила уважения к нему, но наоборот, коснулась таких струн в душе, которые отозвались жалостью, то есть, любовью.

С другой стороны, думала я, кто я такая и смогу ли как-то изменить его настроение? Я решила написать ему. Со всей горячностью и убежденностью я написала, что Россия знает его, что православные радио Москвы и Петербурга передают его беседы, и люди узнают его голос, ждут его выступлений, что в церковных лавках продаются его книги, что наш фильм «Встреча» и первые записанные беседы уже пошли по стране. Это была правда, я ничего не придумала. Но мне казалось, что этого мало, что я не убедила его.

Я писала: «Как IV век у всех ассоциируется с Иоанном Златоустом, так XX век будет ассоциироваться с Антонием Сурожским. У нас в России мы считаем Вас человеком века, тринадцатым апостолом…»

Вот пишу и не знаю, правильно ли я делаю, что написала об этом.

Как всегда, письмо это я положила на стул возле его дверей.

В понедельник, во время уборки храма, он вышел к нам. Было видно, что он еще не оправился от болезни, шел медленно, через силу. Он направлялся ко мне и не дойдя нескольких шагов заговорил:

– Валя, как Вы меня огорчили! – в словах была боль, что я испугалась.

– Чем, Владыка?

Он повернулся и пошел в дальний конец храма, словно приглашая идти за ним. А на ходу все повторял: «Как Вы меня огорчили…»

У меня ноги стали ватными, и я плелась за ним, чувствуя, что произошло что-то ужасное.

Наконец, он остановился, повернулся ко мне и отчетливо произнес:

– Тринадцатый апостол был Иуда!

– Нет, нет, – запротестовала я, – их всего было двенадцать. Иуда повесился, а позже появился Павел! – пыталась я протестовать. Но он убежденно повторил:

– Тринадцатый апостол был Иуда!

Это был мой позор, а главное – провал всей затеи поддержать его в трудную минуту сомнений в себе, в своей деятельности, в своем служении. И у великих людей бывают минуты слабости. Я все испортила. Простит ли он меня?

Несколько раз в храме ко мне подходила хрупкая на вид женщина и спрашивала, не нужна ли мне помощь, если вдруг с камерой что-то случится. Я отмахивалась от нее. Она подходила снова и говорила, что ее муж хорошо разбирается в технике и готов помочь… «Да не нужна мне никакая помощь!»

Бог гордых наказывает, но понимаем мы это слишком поздно.

Однажды Лена, так звали хрупкую женщину, спросила, правда ли, что я из Ленинграда.

– Правда.

– А Вы на «Леннаучфильме» работаете?

– Да.

– Так может, Вы Мишу Игнатова знаете, режиссера?

– Миша Игнатов – мой друг.

– А может, Вы и фильм его смотрели – «День в семье Никитиных»?

Я не просто смотрела этот фильм, я была на нем вторым редактором, редактором-дублером, замещая уехавшего куда-то Валю Дёмина.

Тут Лена обернулась и крикнула кому-то:

– Леша, иди сюда скорее!

Подошел высокий черноволосый парень и встал передо мной: «Познакомьтесь, это Леша, мой муж, старший сын в семье Никитиных!»

Фильм «День в семье Никитиных» вышел в 1969 году и наделал много шума.

Конец ознакомительного фрагмента.