Чтение онлайн

Но не одно это было причиной смуты. В Коринфе бывало очень много иностранцев. К кенхрейскому порту ежедневно приставали толпы евреев и сирийцев, иные из которых уже были христианами, но другой школы, нежели Павла, и которые не особенно благоволили к апостолу. Посланцы иерусалимской церкви, которых мы уже видели в Антиохии и Галатии, по следам Павла пришли в Коринф. Новоприбывшие, люди многоречивые, хвастуны, снабженные рекомендательными письмами от иерусалимских апостолов, ополчились на Павла, стали распространять подозрения насчет его честности, умалять или отрицать за ним сан апостола, дошли в резкости своей до утверждения, будто Павел сам на самом деле не верил в свой апостольский сан, так как не пользовался обычными преимуществами, связанными с ним. Его бескорыстием пользовались, как оружием против него же. Изображали его человеком пустым, легкомысленным, непостоянным, много и безосновательно говорящим и угрожающим; его упрекали, что он восхваляет себя по всякому поводу, ссылается на несуществующую милость к нему неба. Отрицали его видения. Настойчиво указывали на то, что он не знал лично Иисуса, а следовательно, не имел и никакого права говорить о нем.

В то же время иерусалимских апостолов, именно Иакова и Петра, изображали истинными апостолами, архиапостолами, так сказать. Новопришедшие одним уж тем, что они были из Иерусалима, считали себя в сношениях с Христом во плоти, в виду связей своих с Иаковом и теми, которых Христос избрал при жизни. Они утверждали, что Бот избрал одного единственного учителя Христа, а последний назначил Двенадцать апостолов, Гордясь своим обрезанием и еврейским происхождением, они старались как можно тяжелее наложить ярмо соблюдения закона. Таким образом в Коринфе, как и почти повсюду, образовалась "партия Петра". Раскол был сильный: "я за Павла", говорили одни, "я за Аполлоса", говорили другие; третьи говорили: "я за Петра". Наконец, нашлись такие, которые, желая показать, что они стоят выше этих раздоров, изобрели довольно остроумное выражение. Они выдумали, для того, чтобы отличить себя, название "партии Христа". Когда спор становился жарким и имена Павла, Аполлоса, Петра, перекрещивались, как мечи в битве, они вмешивались, имея на устах имя того, о ком все забыли. "Я за Христа", говорили они, а так как все эти эллинские ребячества не исключали, в сущности, истинно христианского чувства, такое напоминание об Иисусе имело могущественное действие в смысле водворения согласия. Однако, в имени этой "партии Христа" заключалось нечто враждебное к апостолу, некоторая неблагодарность, т. к. те, кто противопоставлял его "партии Павла", как будто хотели изгладить следы апостольства, которому они были обязаны познанием Христа.

Общение с язычниками влекло за собой неменьшие опасности для молодой церкви. Опасности эти шли от греческой философии и дурных нравов, как бы осаждавших церковь, со всех сторон подкапывавшихся под нее и проникавших в ее среду. Мы уже видели, как в Афинах философия явилась помехой для успеха проповеди Павла. Коринф по культуре стоял далеко не так высоко, как Афины; тем не менее и тут было немало образованных людей, очень неблагоприятно принимавших новые догматы. Крест, воскресение, предстоящее всеобщее обновление казалось им глупостями, бессмыслицами. Иные из верных стали колебаться, или, пытаясь согласить несогласимое, производили изменения в евангелии. Начиналась непримиримая борьба между положительной наукой и сверхъестественным в христианской вере. Борьбе этой предстояло закончиться лишь в VI веке полным исчезновением положительной науки в христианском мире; та же борьба возродилась, вместе, с позитивным знанием на пороге новых веков.

Распространенная в Коринфе безнравственность имела на церковь разрушительное влияние. Иные из христиан не сумели отрешиться от распущенности, которая, по распространенности своей, перестала даже казаться преступной. Говорили о странных соблазнах, до сих пор не слыханных в собраниях праведных. Дурные нравы города вошли в стены церкви и развращали ее. Еврейские положения о браках, неоспоримый и безусловный характер которых признавался всеми фракциями христианской церкви, нарушались; один христианин открыто жил со своей мачехой. Многие из них были охвачены духом суетности, мелочности, спорливости, глупого чванства. Можно было подумать, что на свете и нет совсем других церквей, настолько эта община шла по своим особым путям, не заботясь об остальных. Дары св. Духа, глоссолалия, пророческая проповедь, способность совершать чудеса, все, что в других местах проявлялось так стройно, здесь превратилось в соблазнительные сцены. Все завидовали друг другу; вдохновленные из различных классов неподобающим образом прерывали один другого. Результатом являлись неприличные в церкви беспорядки. Женщины, в иных местах такие покорные, здесь были нескромны, почти требовали равенства с мужчинами. они хотели громко молиться и пророчествовать в церкви, притом без покрывала, распустив свои длинные волосы, делая собрание свидетелями своих экстазов, несдержанных восторгов, благочестивых самозабвений.

Но к особенно вопиющим злоупотреблениям давали повод агапы или мистические трапезы. На них повторялись сцены разгула, следовавшие за языческими жертвоприношениями. Вместо того, чтобы все было общим, каждый съедал то, что приносил; одни выходили почти пьяные, другие - голодными. Бедные были покрыты стыдом; богатые, казалось, оскорбляли изобилием благ тех, у кого ничего не было. Память об Иисусе и о высоком значении, которое он сообщил этой трапезе, как будто исчезла. Физическое состояние церкви, при этом, было довольно плохое: много было больных и некоторые умерли. Смертные случаи, при том настроении умов, в каком тогда находились, вызывали большое удивление и много сомнений; болезни принимались за испытания и кары. Неужели четырех лет было достаточно, чтобы лишить дело Иисуса всякого значения? Конечно, нет; были еще примерные семьи, напр., семья Стефана, которая полностью отдалась служению церкви и была образцом евангельской деятельности. Но условия жизни христианского общества уже сильно изменились. Маленькая церковь праведных последних времен была заброшена в распущенный, суетный, не особенно мистический мир. Уже были дурные христиане! Прошли те времена, когда Ананию и Сапфиру поражала молния за то, что они скрыли часть имущества. Священная трапеза Иисусова обращалась в оргию, и земля не разверзала недр своих, чтобы поглотить того, кто выходил пьяным из-за стола Господня.

Дурные вести эти одна за другой дошли до Павла и сильно опечалили его. Первые слухи упоминали только о некоторых проступках против нравственности. По этому поводу Павел написал послание, до нас не дошедшее. В нем он запрещал верным всякие сношения с теми, жизнь которых не вполне была чиста. Враждебно настроенные люди стремились сообщить этому приказанию пределы, делавшие его исполнимым. "В Коринфе, - говорили они, - быть в сношениях только с безупречными людьми!.. Да что он думает? He только что из Коринфа, а вообще из мира надо будет удалиться". Павлу пришлось вернуться к этому запрещению и объяснить его.

О раздорах, волновавших церковь, он узнал немного позже, вероятно, в апреле, через братьев, которых он называет "людьми Хлоиными". Как раз в это время он собирался покинуть Эфес. Но что-то, о чем мы не знаем, удерживало его там еще на некоторое время, и он послал вперед в Грецию, с полномочиями, равными его собственным, своего ученика Тимофея, в сопровождении нескольких братьев, между прочим, некоего Эраста, вероятно другого, а не казначея города Коринфа, носившего то же имя. Хотя главной целью их путешествия был Коринф, они прошли через Македонию. Павел сам рассчитывал принять тот же маршрут, и, по обыкновению, послал вперед учеников предупредить о своем прибытии.

Немного спустя, после получения послания Хлои и ранее, чем Тимофей и его спутники прибыли в Коринф, к Павлу пришли новые посланные из этого города. Это были диакон Стефан, Фортунат и Ахаик, все люди, очень любимые апостолом. Стефан, по выражению апостола, был "начатком Ахайи", и со времени отъезда Аквилы и Присциллы он занимал первостепенное положение в общине, или по крайней мере в партии Павла. Посланные привезли письмо, в котором спрашивались объяснения по поводу предыдущего послания Павла и разрешение различных вопросов совести, в частности относительно брака, идоложертвенного мяса, духовных даров и даров Святого Духа. Tpoe ходоков прибавили на словах подробности, касавшиеся злоупотреблений, вкравшихся в церковь. Печаль апостола была неизмерима, и без утешения благочестивых посланцев, он разгневался бы на такую слабость и легкомыслие. Он назначил отъезд свой на после Пятидесятницы, до которой, должно быть, было еще месяца два; но он хотел пройти через Македонию. Следовательно, в Коринфе он мог быть не ранее, как через три месяца. Тотчас же он решил написать нездоровой церкви, ответить на поставленные ему вопросы. Так как у него под рукой не было Тимофея, он взял в секретари одного ученика, впрочем, неизвестного нам, по имени Сосфен, и в виде тонкого внимания пожелал, чтобы имя последнего находилось в надписании письма наряду с его именем.

Начинает он призывом к согласию и защитой своей проповеди, под внешним видом самоумаления.

"Я разумею то, что у вас говорят: "я Павлов", "я Аполлосов", "я Кифин", "а я Христов". Разве разделился Христос? Разве Павел распялся за вас? Или во имя Павла вы крестились? Благодарю Бога, что я никого из вас не крестил, кроме Криспа и Гаия, дабы не сказал кто, что я крестил в мое имя. Крестил я также Стефанов дом; а крестил ли еще кого, не знаю. Ибо Христос послал меня не крестить, а благовествовать, не в премудрости слова, чтобы не упразднить креста Христова. Ибо слово о кресте для погибающих юродство есть, а для нас спасаемых - сила Божия. Ибо написано: "погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну". Где мудрец? Где книжник? Где совопросник века сего? He обратил ли Бог мудрость сего в безумие? Ибо, когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих. Ибо и иудеи требуют чудес, и эллины ищут мудрости; а мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для эллинов безумие, для самих же призванных, иудеев и эллинов, Христа, Божью силу и Божью премудрость; потому что немудрое Божье премудрее человеков, и немощное Божье сильнее человеков. Посмотрите, братья, кто вы призванные: не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных; но Бог избрал не мудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и не мощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и не знатное мира и униженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее, - для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом..."

"И когда я приходил к вам, братья, приходил возвещать вам свидетельство Божье не в превосходстве слова или мудрости, ибо я рассудил быть у вас не знающим ничего, кроме Иисуса Христа, и притом распятого; и был я у вас в немощи и в страхе и в великом трепете. И слово мое и проповедь моя не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении духа и силы, чтобы вера ваша утверждалась не на мудрости человеческой, но на силе Божьей".

"Мудрость же мы проповедуем между совершенными, но мудрость не века сего и не властей века сего преходящих, но проповедуем премудрость Божью, тайную, сокровенную, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей, которой никто из властей века сего не познал; ибо, если бы познали, то не распяли бы Господа славы. Но, как написано: "не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его". А нам Бог открыл это Духом Своим; ибо Дух все проницает, и глубины Божьи. Ибо кто из человеков знает, что в человеке, кроме духа человеческого, живущего в нем? Так и Божьего никто не знает, кроме Духа Божия. Но мы приняли не духа мира сего, а Духа от Бога, дабы знать дарованное нам от Бога, что и возвещаем не от человеческой мудрости изученными словами, но изученными от Духа Святого, соображая духовное с духовным. Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием; и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно. Но духовный судит о всем, a o нем судить никто не может".

"И я не мог говорить с вами, братья, как с духовными, но как с плотскими, как с младенцами во Христе. Я питал вас молоком, а не твердой пищей, ибо вы были еще не в силах, да и теперь не в силах, потому что вы еще плотские. Ибо, если между вами зависть, споры и разногласия, то не плотские ли вы, и не по человеческому ли обычаю поступаете? Ибо, когда один говорит: "я Павлов", а другой: "я Аполлосов", то не плотские ли вы? Кто Павел? Кто Аполлос? Они только служители, через которых вы уверовали, и притом поскольку каждому дал Господь. Я насадил, Аполлос поливал, но возрастил Бог; посему и насаждающий и поливающий есть ничто, a все Бог возращающий. Насаждающий же и поливающий суть одно: но каждый получит свою награду по своему труду. Ибо мы соработники у Бога, а вы Божья нива, Божье строение. Я по данной мне от Бога благодати, как мудрый строитель, положил основание, а другой строит на нем; но каждый смотри, как строит. Ибо никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос. Строит ли кто на этом основании из золота, серебра, драгоценных камней, дерева, сена, соломы, - каждого дело обнаружится; ибо день покажет, потому что в огне открывается, и огонь испытает дело каждого, каково оно есть. У кого дело, которое он строил, устоит, тот получит награду; a y кого дело сгорит, тот потерпит урон; впрочем, сам спасется, но так, как бы из огня. Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас? Если кто разорит храм Божий, того покарает Бог, ибо храм Божий свят; a этот храм вы. Никто не обольщай самого себя: если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтоб быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом, как написано: "уловляет мудрых в лукавстве их". И еще: "Господь знает умствования мудрецов, что они суетны". Итак, никто не хвались человеками, ибо все ваше: Павел ли, или Аполлос, или Кифа, или мир, или жизнь, или смерть, или настоящее, или будущее, - все ваше; вы же - Христовы, a Христос - Божий".