Чтение онлайн

Женщина явно перепугалась:

— Что ли, сильно ушиблась?

Маргарета повернулась к ней и всхлипнула:

— Я хоте-ела только посмотре-еть. На прачечную. Потому что в ней меня нашли...

— Тебя нашли? Так это ты? Найденыш?

Звали ее Гунхильд, и было ей шестьдесят. Теперь уже вдовая, она по-прежнему жила в той же двухкомнатной квартире, куда они с Эскилем перебрались после войны. Она ходила вперевалочку по кухне от мойки к столу, ставя на него кофе, булочки и семь сортов печенья. Пусть Маргарета угощается, чем богаты, тем и рады. Уж так приятно, что она зашла, она-то, Гунхильд, часто думала, как у девочки жизнь сложится.

Нашла ее не сама Гунхильд, а Свенссон, консьерж, только он уж помер давно. Маргарета даже лежала на этой тахте, прямо тут, в комнате, Свенссон ее принес сюда, потому что телефон во всем доме был только у них с Эскилем. Но ненадолго. Через четверть часа явилась полиция, а через час — человек из комиссии по делам несовершеннолетних. Он принес бутылочку с молоком и чистые пеленки, и очень кстати, потому что кричала Маргарета ужасно.

— А в чем я была?

Гунхильд наморщила лоб, припоминая.

— Вообще-то на тебе ничего не было. Она замотала тебя в какую-то тряпку, кажется, в мое старое полотенце, которое я оставила в прачечной. И пуповина осталась вся целиком, прямо ужас... Но она тебя обмыла, на тебе не было ни крови, ни липкого ничего...

Маргарета обмакнула в кофе третье печенье и набралась духу для главного вопроса:

— А вы знаете, кто она была?

Гунхильд опустилась на стул и скрестила руки на жирной груди. В сумрачной кухне было прохладнее, чем на улице, но на ее белом лбу выступали все новые капельки пота.

— Да что ты, не знаю я. Правда не знаю.

Маргарета смотрела на свой кофе, там плавало несколько крошек.

— Ну а сами-то что думаете? Может, кого-нибудь из этого дома подозреваете?

— Нет, — сказала Гунхильд. — Ходили слухи, что греха таить, но чтобы о ком из этого дома — нет...

— Это правда?

Гунхильд, словно почувствовав всю важность вопроса, посмотрела Маргарете в глаза и положила обе руки на стол, чтобы их было видно.

— Да, — сказала она. — Правда.

Наступила тишина. Только из крана в раковину капала вода — было похоже на стук сердца, словно кто-то тихонько подслушивал их разговор, затаив дыхание, но не в силах заглушить стук собственного сердца. Маргарета принялась помешивать кофе ложечкой, старательно звякая о дно чашки, чтобы только не слышать этого ритмичного стука.

— Она родила меня в прачечной?

Вид у Гунхильд был затравленный.

— Не знаю, и никто этого не знал... Могла, наверное, а потом замыла все за собой. Наверняка, пол-то был мокрый, потому как Свенссон наследил тут в большой комнате. Подтирать потом пришлось.

В этот миг Маргарета увидела его как живого: тщедушный маленький человечек в синей спецовке посреди гостиной Гунхильд. Откуда она могла знать, что он тщедушный? Откуда... знала, и все. Но не знала другого, например, куда светило тогда солнце, в кухонное окно или в гостиную.

— В какое время дня это было?

— Утром. Эскиль только-только ушел на работу.

— А как она попала в прачечную?

Гунхильд задумалась, не донеся печенье до рта, потом положила его на расписную тарелочку.

— Нет, и этого тоже не знаю. Но, может, где в газете написано... Ну я растяпа — забыла про газетные вырезки! Бери еще печенье, я сейчас принесу альбом.

Маргарета осталась одна в сумрачной кухне, во дворе за приоткрытым окном играли дети. Их голоса в такую жару казались прохладными и слепяще-белыми. Кран все капал.

— Вот!

Гунхильд, колыхаясь, вернулась на кухню, прижимая к груди большой альбом с вырезками, и, смахнув пухлой рукой крошки с клеенки, переставила свой стул и уселась рядом с Маргаретой.

— Сейчас посмотрим, — сказала она, открывая коричневую обложку. — Вообще это альбом Эскиля, тут все больше про футбол. Он был однокашником Йесты Лёфгрена.

Маргарета кивнула. Она выросла в Мутале — ей ли не знать, кто такой Йеста Лёфгрен. Даже Тетя Эллен его знала. Гунхильд торопливо перелистывала альбом, одновременно повествуя о пути Лёфгрена в сборную страны.

— Вот, — наконец сказала она, ткнув толстым указательным пальцем в заголовок:

Маргарете как-то никогда не приходило в голову, что о ней наверняка написали газеты, но теперь она поняла, что в свое время стала сенсацией не только для местных, но и для центральных газет. «Экспрессен» первой напечатала ее фотографию — младенец с серьезным видом таращится в объектив. Заголовок взывал: МАМА, ГДЕ ТЫ? В том же духе писала и «Квельс-постен». Маргарета смущенно скривилась и принялась смотреть другие вырезки. «Эстгёта-корреспондентен», «Мутала тиднинг» и «Дагенс нюхетер» были не столь приторны и сентиментальны, но и они разразились километровыми статьями.

Она продолжала вяло перелистывать страницы, заголовок за заголовком, не читая. Вдруг она подумала, что зря приехала. Ответа нет ни в альбоме Гунхильд, ни в ее прачечной. Напоследок она близоруко склонилась к одной из вырезок с фотографией. Консьерж Вильхельм Свенссон действительно оказался маленьким и тщедушным человечком. В какой-то миг даже его запах защекотал ее ноздри — смесь крепкого табака и летнего запаха пота.

Гунхильд медленно наполнила чашки по второму разу — было заметно, что и она устала. Должно быть, эта ретроспектива и для нее тоже обернулась не тем, на что она рассчитывала.

— Постарайся ее простить, — сказала она Маргарете. — У нее ведь не было выбора. Теперь все иначе, а тогда ведь какая стыдобища была — родить ребенка незамужней. Сраму не оберешься!

Она помешала кофе ложечкой и, внимательно глядя на его коловращение, повторила:

— Сраму не оберешься!

Когда после этого Маргарета продолжила свой путь, ее малость мутило — печенья Гунхильд колом стояли в животе, зной всей тяжестью давил на равнину, и в открытые окна автобуса вползал его собственный удушливый выхлоп.