Чтение онлайн

Своим прозвищем Танцор был обязан работе. Он действительно был танцором и танцевал фламенко. Ему было двадцать шесть лет и впереди – в чём он был абсолютно уверен – у него лежало блестящее будущее одного из лучших танцоров фламенко в Испании. Он был невысок, строен и красив. Черные волосы кудрями спадали ему до плеч, оттеняя бледность лица, а глаза всегда закрывали солнечные очки. Лучшей внешности для танцора фламенко придумать было нельзя. Его пронзительные черные, как уголь, глаза окружающие могли видеть только ночью, когда очки он снимал. За такую колоритную внешность Танцора называли «хитано», то есть «цыган», как называли раньше не ладивших с законом андалузцев. Подобное прозвище в наше время было похвально для любого настоящего танцора фламенко, каковым Карлос Рейес себя не без основания считал.

– Только что передали штормовое предупреждение, – вместо приветствия сказал он прыгнувшему в лодку ирландцу.

С Осборном Рейес говорил на ломаном английском. Как у любого испанца, у него очень смешно выходили английские слова: испанцы не умеют произносить две совмещенные согласные вроде «сп», «ст» и им подобные. Чтобы их выговорить, испанцам нужно добавить впереди гласную. Поэтому слово «скорпион», например, звучит у них как «эскорпион», а слово «спик» как «эспик». Больше всего Осборна умиляло «извините». Английское сочетание «экскьюз ми» Танцор произносил как «эскузми».

– Я слышал, Танцор, – ответил Осборн. – Как дела? На соседних лодках кто-нибудь есть?

– Всё в порядке. За два часа никого не видел. Кому придёт в голову сегодня в море собираться?

– Катер готов?

– Как обычно, шеф.

Катер был проверен, заправлен и готов к отплытию: с механикой Рейес был на «ты», что, по мнению многих, было не характерно для танцора, но спортивные океанские катера, так же, как и светловолосые европейские девушки, были его слабостью. Два двигателя «меркрузер» на их «бэйлайнере», каждый мощностью 250 лошадиных сил и объёмом 5.7 литров, разгонялся до 50 км. в час за 9 секунд. Сейчас они неслышно рокотали на холостых оборотах, отпугивая черные тени проплывающих под мостками рыб.

– Тогда отплываем, – коротко распорядился ирландец.

Рейес включил передачу и вывел катер из порта. Осборн ещё раз оглядел покачивающиеся в безмолвии безлюдные яхты и спустился вниз.

В трюме на отделанном светлой коже полукруглом диване за овальным столом сидел ещё один член его команды – Франциско Ривейра. Перед ним лежал откидной испанский нож и очищенное яблоко. Над ним болтался старинный пиратский фонарь со стеклянными стенками и фитилём, который их босс О'Брайен купил на каком-то английском аукционе. Слева от Ривейры светился плоским экраном встроенный телевизор, включенный на местный канарский канал, по которому диктор, говоривший с ярко выраженным канарским акцентом, вел обзор новостей за день.

– Ола, Пако, – кивнул ему Осборн по-испански, аккуратно поставив тяжелую холщовую сумку на пол.

– Привет, шеф, – не посмотрев в его сторону, бросил уставившийся в телевизор Ривейра и отправил в рот очередной кусок яблока.

Франциско Ривейре не нравилось, когда его называли Пако. Пако – это сокращенная форма имени Франциско, но именем «Пако» в Испании и Латинской Америке, откуда была родом его мать, обычно называли попугаев. Тем не менее, поправлять Осборна, всегда называвшего его Пако, он никогда не пытался.

– Как дела?

– Бьен!

Ривейра, в отличие от Танцора, изъяснялся с Осборном исключительно по-испански. По-английски он не говорил, и изучать чужой язык не собирался, считая это пустой тратой времени и совершенно ненужным делом для человека, не собиравшегося покидать пределы Испании. Напротив, он считал, что любой иностранец, живущий в его стране, просто обязан говорить по-испански и потому уважал Осборна, говорившего по-испански без ошибок, хоть и с чудовищным британским акцентом.

Осборн же за глаза называл Ривейру «молчуном». И действительно. Говорил Ривейра немного, его недовольный взгляд отбивал охоту что-то у него выспрашивать, и был он настолько скрытен, что Осборн не знал о нём практически ничего. Оставалось довериться О'Брайену, который заверил, что Ривейра был человеком проверенным, надёжным и для их дела подходил.

Ривейра был поджар, мускулист, с темным, покрытым южным загаром лицом и темными же, близко посажеными глазами. Его почти коричневая кожа за сорок лет на Тенерифе загорела на всю оставшуюся жизнь. Как и у Карлоса Рейеса-Танцора, черная шевелюра доходила Ривейре до плеч. Бритый наголо

Осборн в компанию своих длинноволосых коллег не вписывался совсем. Черные кудри Ривейры перемежалась ранней для его возраста сединой, хотя Осборн не смог бы поклясться за точность определения возраста молчуна: тот мог выглядеть и много моложе своих лет.

– О'кей, Пако, всё о'кей. Всё в полном порядке, – отозвался он. – Идём на объект. Нужно забрать твою «кухню». Сегодня она пригодится.

Эта новость Ривейре понравилась. «Кухней» называлась мобильная рация дальнего действия, широко использовавшаяся в армиях НАТО. Обычно рацию они брали с собой только в тех случаях, когда готовились к высадке на объект, а высадка на объект была у Ривейры любимой частью работы в организации.

Назвать рацию «его кухней», конечно, можно было с натяжкой. Основной передатчик в любом случае всегда оставался на катере у Осборна, а Ривейра только настраивал всю аппаратуру, передвигаясь затем по объекту с портативным устройством и телескопической антенной. На катере Ривейра устанавливал дополнительную тарелку, но эта процедура занимала минимум времени и обычно проводилась уже на объекте.

– Русский самолёт?

Осборн вновь поразился немногословности Ривейры. Он умел избегать лишних слов.

– Он самый, – подтвердил Осборн. – Похоже, что эти двое ненайденных там.

Карлос Рейес по кличке Танцор тем временем уверенно вёл «бэйлайнер» в сторону рыбной платформы – их секретной базы. Ферма, официально принадлежавшая одной их компаний О'Брайена, дрейфовала прямо у подножья скал Лос Гигантес. Она представляла собой шесть окружностей, сделанных из полых пластиковых труб. С нижней стороны трубы на дно уходили металлические сети цилиндрической формы, заканчивавшиеся тяжелым якорем.

В подобные фермы, которых на Тенерифе появилось в последний год несчётное количество, завозились мальки самой популярной на Канарах рыбы – дорады и любины. Эту рыбу нарасхват разбирали все рестораны на побережье, благо выращивать рыбу на ферме можно было круглый год.

О'Брайен устроил в Лос Гигантесе эту ферму несколько месяцев назад. Рыбная ферма была лучшим прикрытием для хранения оружия и аппаратуры. И то и другое, упакованное в прочнейшие герметические пластиковые мешки, созданные русскими по космическим технологиям, на прочных металлических тросах опускали под воду прямо под сетками. Оружие и аппаратура маскировались под обычный груз, который всегда подвешивался снизу к цилиндрической сети, и не мог привлечь чьего бы то ни было внимания.