Чтение онлайн

Вся атмосфера ее кабинета была пронизана музыкой и литературой. Картины, зарисовки, книги, ноты, фото своих великих учителей, коллег, Софья Владимировна в ролях. А рояль… По моей просьбе она назвала имена многих пианистов, кто музицировал в гостеприимном доме Акимовой.

Я остановил свой взгляд на бережно взятых в рамки фотографиях ее матери и отца. Софья Владимировна заметила это.

— Вас, вероятно, интересует хроника моей жизни? — спросила она.

— Вы угадали. Давайте перенесемся в далекое прошлое. Я хотел бы узнать о вас как можно больше, подробнее.

Воспоминания Софьи Владимировны перенесли нас из двадцатого в конец девятнадцатого века.

— С чего начать? — спросила она. И тут же сама ответила: — Начну с детства.

Так вот: родилась я в 1887 году, на Кавказе, в Тифлисе (Тбилиси), в патриархальной армянской семье, носящей, как ни странно, чисто русскую фамилию Акимовых. Очевидно, как говорили наши деды, фамилия Акимовы произошла от армянской фамилии Хекимяны. Деды мои, со стороны отца — Николай Захарьевич Акимов, а со стороны матери — Антон Соломонович Корганов.

Отец мой Владимир Николаевич Акимов получил образование в Петербурге, в Николаевском кавалерийском училище, мать моя — Мария Антоновна Курганова окончила Институт благородных девиц в Тифлисе. Помимо армянского и русского языков, и отец, и мать свободно говорили на французском и понимали грузинский язык.

Хоть и со значительным опозданием, мать моя сочла нужным пригласить к нам учителя армянского языка. Азбука и первоначальные учебники были уже в моих руках, но несколько взятых мною уроков были прерваны непредвиденным выездом нашим к моей старшей, уже замужней сестре в Варшаву. Это случилось весной 1906 года. Мне было тогда девятнадцать лет.

Отзвуки тех далеко ушедших лет детства и моей ранней юности прежде всего возвращают меня к моей матери.

Часто ребенком трех-четырех лет на коленях мамы, перед пианино, я слушала и чуть подпевала детские песенки из сборника «Гусельки». Особенно «Осенняя песенка» разливалась в моей душе нежной скорбью, глаза заволакивались, по щекам моим текли тихие, теплые слезы.

Спасибо маме за них! Она тогда поняла силу воздействия песни на мою детскую душу.

— Кто в вашей семье увлекался музыкой?

— Хорошей музыкальностью обладали мой отец, его сестра Жозефина и брат их Михаил. Однако никто из них не стал в этой области профессионалом.

Нас было у моих родителей три дочери. Старшая, Нина, обучалась в закрытом учебном заведении, меня же моя мать, учитывая мой характер, отдала в среднюю гимназию. Младшая, Ирина, получила образование в Швейцарии.

Мой отец, особенно в кругу семьи, был необычайно застенчивым, неразговорчивым. Наблюдая за ростом и развитием нашим как бы со стороны, он всецело доверил воспитание и образование наше на полное усмотрение нашей матери. Свое явное и ничем не прикрытое волнение за нас отец выявлял только лишь в случаях нашего заболевания. По роду своей военной службы он часто отлучался из дома. На моей памяти пятнадцать лет кряду он нес доверенную ему почетную должность директора Оперного казенного театра в Тифлисе.

Не зря годы моего раннего детства в моей памяти ассоциируются как годы особо строгого отношения моей матери к режиму моего поведения в доме и в учебе. Росла я просто «букой». Застенчивость, нелюдимость, очевидно унаследованные от отца, проявлялись в отсутствии приветливости к непривычным, новым для меня людям. Лишь мир кукол был тогда мне родным!

— С какого возраста вас стали обучать игре на фортепьяно?

— Я вспомнить не могу, но по сохранившимся у меня печатным программам «Музыкальных утр» (с 1896 по 1899 год), организованных первой преподавательницей моей Жозефиной Антоновной Фирсовой, на которых значится и моя фамилия, я заключаю, что понимать нотные знаки и соответствующие им клавиши на фортепьяно я начала с семи лет. Никаких ассоциаций, связанных с этими, еще детскими выступлениями, в моей памяти не сохранилось. Помню только одно: запоминание наизусть заданных пьес нелегко давалось мне, читка же с листа была настолько свободной, будто она родилась вместе со мной. Эта способность позволила мне с самой ранней моей юности без труда и замешательства читать музыкальные произведения самой сложной фактуры. В домашней еще обстановке в четырехручном исполнении с тетей Жозефиной, с моей троюродной сестрой Сонюшей Мелик-Бегляровой и с пианисткой Анной Ивановной Тулашвили, ставшей позже известным профессором Тбилисской консерватории, я узнала классические симфонии великих западных композиторов. В те годы лучшего и более увлекательного досуга я не знала.

Будучи уже шестнадцати лет, я сдружилась с двумя двоюродными братьями — гимназистами Михаилом и Евгением Цовьяновыми. Евгений — любитель игры на скрипке, а Михаил — виолончелист, ставший впоследствии профессионалом музыкантом. Семьи наши хорошо друг друга знали и не препятствовали нашим музыкальным встречам по субботам и воскресеньям, когда мы с упоением погружались в исполнение фортепьянных трио.

— Интересно, какими произведениями увлекались?

— Аренского, Рубинштейна, Шуберта, Мендельсона! В те годы сочетание разных по тембру музыкальных инструментов стало очень увлекать меня.

В 1904 году, после окончания гимназии, я была принята в музыкальное училище (ставшее впоследствии консерваторией), где проучилась полтора года по классу профессора Матковского, не ощутив настоящего призвания к сольному фортепьянному исполнительству.

— Когда вы впервые попали в оперный театр и что слушали?

— Такое событие на всю жизнь остается в памяти, — ответила Софья Владимировна. — В 1899 году. «Евгений Онегин». Мне было тогда всего лишь двенадцать лет. До сих пор помню бурный успех баритона Л. Г. Яковлева, выступившего в тот вечер в качестве гастролера в роли Евгения Онегина. Помнится мне, как он не менее шести — восьми раз кряду бисировал ариозо Онегина «Ужель та самая Татьяна…». Л. Г. Яковлев в те годы совмещал в себе все необходимые данные для воплощения образа Онегина и не зря пользовался таким блестящим успехом. Тогда же запечатлелся и лирический образ Татьяны в исполнении умной и задушевной певицы Пасхаловой. Впечатление от этого музыкального спектакля запало в мою детскую душу и наполнило ее страстью к сцене, к перевоплощению! На первом же детском маскарадном вечере я была в костюме молодой Татьяны из первого акта.

В свободные часы от учебных занятий я стала предаваться мечте о театре. Подстерегая часы ухода родителей моих из дома, получив с согласия матери несколько разных длинных юбок из ее гардероба, я становилась хозяйкой самой большой комнаты нашей квартиры, обращая ее моей фантазией в мой театр. Здесь воображаемый мною сценический образ абсолютно раскрепощал мою застенчивость, я ощущала огромную радость полным детским голосом одухотворять его, не стесняя себя и в жестах. Мою мечту и зародившуюся страсть к пению и к театру первой восторженно поддержала во мне тетя Лиза Акимова (урожденная Баскакова), жена дяди Михаила. По профессии своей она была художницей. Полученный мною в подарок от нее оперный клавир «Евгения Онегина» датирован ее рукою 1899 годом. Тогда же я под свой собственный аккомпанемент с листа пропевала все письмо Татьяны.

Пятнадцати лет я услышала на сцене оперного театра двух замечательных певиц: Папаян и Терьян-Корганову. Надежда Амвросиевна Папаян была тогда в полном расцвете своего вокального и сценического дарования. В моей памяти она ярко запечатлелась в партии Виолетты. Свежее лирическое сопрано блестящего тембра с предельным обаянием лепило образ в опере Верди.

Елена Иосифовна Терьян-Корганова, драматическое сопрано, имела в репертуаре своем также партии и для меццо-сопрано. Артистка большого вокального диапазона и высокой музыкальной культуры. В ее исполнении в театре я слышала роль Аиды.

— Приходилось ли вам встречаться с ними поближе?

— О да, конечно, — энергично ответила она. — По счастливо сложившимся обстоятельствам, совершенно непредвиденно, я совсем близко увидела этих певиц в доме моих родителей.

Елена Иосифовна, сидя у рояля, сама себе наизусть аккомпанировала арию Аиды и несколько арий Кармен, исполняя их на оригинальных языках, что особенно ярко, при вокальном мастерстве артистки, выделяло характер музыкальной и словесной интерпретации. Огненный темперамент и передача музыкального образа заставляли забывать, что артистка в это время была не на сцене. Я была потрясена творческим диапазоном этой женщины.