Арарат
Шрифт:
Тело Унана Аветисяна опустили в могилу.
Прозвучал залп, загремели звуки похоронного марша.
Первым подошел, преклонил, колено и поцеловал могилу героя Асканаз Араратян.
Раздвинулись темные тучи, и в щель между ними проглянуло солнце. Лучи его упали ка могильный холм Унана. Товарищи по оружию молча возложили на могилу цветы.
Глава шестая
В МОСКВЕ
Медленно наступал майский вечер.. По набережной неторопливо шел Асканаз Араратян, не отрывая взгляда от мутных вод Москвы-реки. Большие льдины, толкаясь, быстро плыли по течению, как бы стараясь опередить друг друга. Синий свет фонарей бросал слабый отблеск на вспененную поверхность реки. Глядя на массивные стены Кремля, и купола многовековых зданий, Асканаз мысленно представлял себе Колонный зал Дома союзов, залитый светом: в этом зале несколько дней назад стоял и он сам.
К маю 1944 года многое изменилось на фронте после того, как гитлеровцев вышвырнули с Таманского полуострова — последнего оплота фашистских захватчиков на Кавказе. Ныне дивизия Араратяна, получившая новое пополнение, в ожидании боевого задания была занята обучением своих кадров. Асканаз на несколько дней был вызван в Москву для участия, в важном совещании. Утром, на приеме в Кремле, ему были вручены ордена Суворова и Кутузова, которыми он был награжден за умелое руководство боевыми действиями своей дивизии. Звание генерал-майора он получил еще в начале года.
Сейчас Асканазу не хотелось уходить далеко от Кремля, не хотелось покидать набережную. Вот река течет неудержимо, все вперед и вперед, и вода в ней постепенно очищается. Пройдет несколько дней, и плавно потекут чистые воды, отражая в себе здания и огни, а те мутные волны останутся как воспоминание… Да, так будет и здесь и т а м!
Темнота постепенно сгущалась. Асканаз направился к Красной площади. Юношеская неутомимость вернулась к нему. С любопытством человека, впервые попавшего в Москву, он со всех сторон обошел памятник Минину и Пожарскому, медленно прошел мимо Мавзолея Ленина и спустился к гостинице «Москва», где ему был отведен номер в последнем этаже.
В этот вечер одиночество удручало Асканаза. Он подошел к телефону и задумался. На следующий же день после своего приезда он позвонил сестре Нины, справился о здоровье Димы; вечером навестил мальчугана и принес ему подарки. Что же делать теперь? Он почувствовал, как стосковался по Шогакат-майрик. Ему почему-то вспомнились ее наставления, а затем слова матери Вардуи, сказанные на кладбище… Да, ему нужен друг жизни. Скоро исполнится четыре года со дня смерти Вардуи. Уже три года он находится на передовой. Как жаль, что стали такими далекими его отношения с Ашхен! Какое утешение принесла бы дружба с ней…
Асканаз подошел к столу и открыл свой дневник. Листая его странички, он словно воскрешал в памяти пройденный путь, забывал тоску и одиночество. Он остановился на последних записях.
Доверие… Смысл этого простого слова раскрылся во всем своем величии в годы испытаний. Теперь, когда изгнание врага из пределов Кавказа — вопрос ближайших дней, особенно радует полученная от командующего фронтом телеграмма: «Лично следил за ходом боя. Безгранично доволен героическими подвигами ваших бойцов. Вы полностью оправдали как наше доверие, так и доверие армянского народа». Есть ли большее счастье, чем то, когда человеку доверяют, когда на него надеются? Когда я говорил об этом с бойцами, Гарсеван сказал: «Доверие — это земля, дела людей — побеги; люди нашей родной земли доверились нам, и это придало нам силы для свершения подвигов…»
Дивизия теснит врага на северо-западной оконечности Таманского полуострова.
За освобождение Таманского полуострова от фашистов двадцать пять дивизий получили названия Таманской, Темрюкской, Анапской, Кубанской, а некоторые переименованы в гвардейские. Мои бойцы ликуют — наша дивизия в числе этих двадцати пяти. Митинги в частях… Имя Унана Аветисяна окружено ореолом в его части. «Тает снег — остается скала, умирает герой — остается имя…» Как подходит эта народная пословица к герою-воину! Унану Аветисяну посмертно присуждено звание Героя Советского Союза…
Только что вернулся от Денисова. Сердечно попрощался со мной. Не хотелось бы расставаться, но такова уж военная жизнь… Прощаясь, он задумчиво сказал: «Иду вернуть все то, что сдал во время отступления…»
Новый год в части встретили с большим воодушевлением. Зарзанд, вернувшийся в часть из госпиталя после очередного ранения, самозабвенно распевал:
Одну из красоток моего Айастана Ох, полюбил, ох, горю от любви!На сборе говорил со многими бойцами. Песня Зарзанда произвела на всех большое впечатление — ведь со дня прибытия в часть он ни разу не пел. «Ну, раз Зарзанд запел, значит дела наши идут на лад!» — пошутил Лалазар. Гарсеван вспомнил 1942 год, загорелось ему днем раньше вышвырнуть фашистов из Керчи…
Гарсеван рассказывает, что Ара хватает карандаш и начинает рисовать, как только выдается минута передышки; показал мне сегодняшний набросок Ара: маленькая девчурка, опустившись на одно колено, округлившимися от удивления глазами рассматривает птенчика, который только что вылупился из яйца. Прекрасно передан удивленный взгляд ребенка, для которого открылся новый, неведомый мир».
На страничках дневника вкратце описывались действия дивизии в Крыму, освобождение Севастополя…
Асканаз отложил дневник. Ему захотелось позвонить одному из товарищей по университету, случайно встреченному сегодня на улице. Но в эту минуту в дверь постучались. Асканаз открыл и в первое мгновение не поверил глазам: «Неужели… каким образом… когда?»
В комнату вошла Нина в шубке из черной мерлушки и в такой же шапочке. Правда, кожа на лице Нины хранила следы суровой военной жизни, морозов, ветра и весеннего загара, но как раз это и нравилось Асканазу. Нина сняла рукавичку, и Асканаз медленно поднял протянутую ему руку и прижал к губам, затем помог Нине снять шубку. Нина подошла к зеркальному шкафу, чтобы поправить волосы. В темном платье фигура ее казалась особенно стройной; белизна шеи и рук подчеркивала загар чуть погрубевшего и обветренного лица. Нина, в свою очередь, внимательно взглянула на Асканаза, на его суровое и решительное лицо. Ей казалось, что теперь ей известна вся жизнь Асканаза — и там, на фронте, и в кругу родных и друзей.
— Через три дня после того, как вы выехали в Москву, в нашу часть прибыл из штаба армии какой-то генерал. Туг-то я и подумала: раз дивизия находится на положении «проходящей учебу в мирных условиях», почему мне не отпроситься в Москву? Хотелось очень ребенка повидать… И я очень, очень благодарна, Асканаз Аракелович, что вы навестили Димку. Оля была так тронута!
— Да не стоит об этом говорить. Садитесь же!
Они говорили стоя перед зеркалом. «Неужели это она карабкалась на столбы и срывала телеграфные провода?!» — промелькнуло у Асканаза. Он еще раз внимательно оглядел Нину, — да, никогда еще не казалась она ему такой привлекательной!
— Ну, садитесь же! — вновь предложил Асканаз.
— Нет, мы должны сейчас же идти.
— Куда это?
— Да к нам.
— Но, может быть… — Асканаз хотел сказать «в другой раз».
— Нет, нет, идем сейчас же! — настаивала Нина.
— Это что ж — приказ? Приказ выполняют без возражений, это нам известно.
— Там нас ждут Дима, Оля и… Сегодня ведь день рождения Димки.
— О, почему же вы мне сразу не сказали?
— И еще Григорий Дмитриевич…
— Как, Поленов?!
— Он самый.
Асканаз невольно сделал шаг назад и машинально включил радио.
— …слушайте салют… — послышался торжественный голос диктора.
Диктор сообщал об освобождении новых советских городов. Через несколько минут Москва должна была салютом ознаменовать эту радостную весть. И Асканазу, и Нине предстояло впервые увидеть салют Москвы, который до этого они представляли себе лишь мысленно. Нина согласилась на предложение Асканаза посмотреть салют с крыши гостиницы. Они оба быстро оделись и поднялись на крышу, откуда была видна вся Москва. Грохнули пушки, и в небо взметнулись снопы многоцветных огней. Все кругом осветилось. Толпы людей на площадях и улицах наблюдали за полетом ракет с восторгом, который, казалось, нисколько не уменьшался от того, что им далеко не в первый раз приходилось видеть салют. Дети, которых в этот час ничто не могло удержать дома, затаив дыхание, следили за полетом ракет, с ликованием указывая друг, другу на особенно высоко взлетевшую огненную гроздь или взвизгивая от смешанного со страхом восторга, когда какая-нибудь ракета, описав дугу, непотухшей звездой падала на землю. Нина сияющими глазами вглядывалась в очертания родного города и быстро говорила, не ожидая и не слушая ответа:
— Димка все говорит: «Не уходи больше, мамочка…» А потом гладит мне волосы, целует в щеки и просит: «Ну хорошо, еще одну ночь останься, и еще день, а потом уезжай!»
Потухли в небе последние огненные цветы на гибких стеблях. Нина и Асканаз вернулись в номер. Едва успели они войти в комнату, как вновь прозвучал телефонный звонок. Асканаз взял трубку и с улыбкой повернулся к Нине:
— Вас просят…
Нина схватила трубку.
— Да, да, Олечка, идем… Ну, конечно, любовались С крыши гостиницы вместе с Асканазом Аракеловичем… Ладно уж, скоро приедем… Что? Димка хочет говорить?.. Нет, нет, это, будет долго… Хорошо, сынок, хорошо, поцелуешь крепко, когда приеду…
Оля жила неподалеку от Арбата. Она занимала комнату во втором этаже большого дома. Следом за Ниной Асканаз шагал по длинному, слабо освещенному коридору. Прислушивавшийся к их шагам Димка распахнул дверь и кинулся на шею матери, чуть не сбив ее с ног. Посреди комнаты, около накрытого стола, стояла невысокая женщина в шелковом платье. Лицо ее, несмотря на улыбку, выглядело усталым и измученным. Это была Оля, старшая сестра Нины. Она работала плановиком на заводе; спешная работа часто вынуждала ее задерживаться на заводе и вечерами. Диму она сумела поместить в детский сад, откуда лишь в субботу вечером забирала его домой, чтобы снова отвести в понедельник утром. Но после приезда Нины сестры забрали ребенка домой.