Арарат
Шрифт:
Суеверную женщину мучила мысль о том, что она провинилась перед богом, живя без брака с посторонним мужчиной, и теперь несет наказание за совершенный ею грех. Михрдату же подобная мысль не приходила в голову. Он пригласил врачей, и они в один голос подтвердили, что мальчик здоров и со временем обязательно заговорит. Но Сатеник не верила в это. Она решила обратиться к знахаркам, ходила с ребенком на паломничество к «святым местам». Но когда все эти средства не привели ни к чему, она еще более укрепилась в мысли, что невинный ребенок расплачивается за ее грех. Сатеник сочла бы вполне естественным, если бы Михрдат разошелся с нею и взял себе более подходящую по возрасту жену, тем более что — Сатеник это достоверно знала — детей у нее больше не будет.
С тоской в сердце она кое-как объяснила свою мысль Михрдату. Михрдат безгранично любил сына. Объяснение с Сатеник очень расстроило его, и он провел несколько бессонных ночей, перебирая в памяти события последних месяцев. Как мог он допустить, чтобы Сатеник решилась сделать ему подобное предложение? Нет, нет, он спас эту несчастную женщину от неминуемой гибели, хотел облегчить ее жизнь… Принять предложение Сатеник — это значило думать только о себе, о своем личном благополучии. И он исполнил немую просьбу, которую, как ему казалось, он прочел во взгляде Сатеник: как-то днем он пришел домой вместе со священником, и тот, совершив краткий обряд венчания, объявил Михрдата и Сатеник мужем и женой.
В глазах Сатеник Михрдат был безгранично добрым и самоотверженным человеком, похожим на тех сказочных героев, о которых она слышала в детстве. Вначале мысль о том, что их совместная жизнь освящена браком и Габриэл стал законным ребенком, принесла ей душевное спокойствие. Но вскоре ее страдания возобновились: Габриэл все еще не говорил, а Михрдат, вступив с нею в законный брак, лишился возможности связать свою жизнь с молодой женой и иметь других детей.
Неизвестно, чем кончились бы ее тайные переживания, если бы Габриэл не начал вдруг говорить. После того как он пролепетал первые заветные слова: «мама», «папа», — не прошло и нескольких недель, как он заговорил не хуже, чем любой трехлетний ребенок. Сатеник плакала от счастья, она готова была целовать половицы, по которым ступали ножонки ее сына. Каждый день во время купанья Габриэла она, выливая на него последний ковш воды, приговаривала: «Купаю тебя, сыночек, водой из реки Иордана, из Силоамской купели!» Этим присловьем она сопровождала купанье своих шестерых детей.
Затем, одев ребенка и взяв его на руки, она прислушивалась к его неумолчной болтовне, учила немудреным детским стишкам:
Мама яблочко сорвала, Сынку в ручки передала.Сатеник была счастлива сознанием, что маленький Габриэл ее понимает. И действительно, мальчуган протягивал ручонки, смеясь, стягивал с головы матери платок, играл ее седыми волосами.
После этого события пошли своим чередом. Габриэл вырос, стал школьником. Сатеник относилась к вещам сына с благоговением; когда мальчик засыпал, она приводила в порядок его одежду и школьную сумку. Когда Габриэлу впервые повязали в школе пионерский галстук и он, покраснев от волнения, прибежал домой, Сатеник также залилась радостным румянцем и после этого каждую ночь наглаживала его алый галстук. Сатеник в свое время учила грамоту; когда Габриэл начал читать свой букварь, ей хотелось помочь сыну готовить уроки, но скоро она убедилась, что это ей не по силам. Габриэл уже выучил букварь, и Сатеник ждала, что сын прочтет обычные в старых букварях заключительные строки: «Крест свят, будь мне прибежище и сила»; но этого не было в новом букваре, и Сатеник оставалось лишь повторять про себя:
— Умереть мне за грамоту твою… Умереть мне за твой красный галстучек!
Любовь Сатеник к Габриэлу носила чрезмерный характер, принимая порою болезненный оттенок.
Летом Габриэл попросил у матери, чтоб та сшила ему короткие штанишки. Сатеник кое-как примирилась с этим, но когда Габриэл и зимой начал ходить на физкультурную зарядку в коротких штанишках, она уже не знала покоя. Стоило Габриэлу войти, как она бросалась растирать ему колени, тревожно спрашивая:
— Согрелись, родной, ну, скажи, согрелись?
— Да я не замерз, мама, честное пионерское слово, мне совсем не холодно! — пытался уверить ее Габриэл.
И летом и зимой Сатеник неизменно укрывала сына толстым шерстяным одеялом, и так же неизменно Габриэл сбрасывал с себя это одеяло и спал неукрытый. Отправляя сына на лето в пионерский лагерь, Сатеник давала ему тысячу наказов, как вести себя, чтобы не заболеть. А Габриэл все лето ходил в одних трусиках и возвращался черный от загара, зимой же обливался каждое утро холодной водой. Сатеник сначала трепетала, глядя на эти выходки сына, и лишь постепенно примирилась с его привычками.
Габриэл и был тем звеном, которое связывало Сатеник с новой жизнью. Часто бывало, что Габриэл приходил домой вместе со школьными товарищами. Девочки и мальчики громко переговаривались, смеялись и спорили, перебивая друг друга. Сатеник молча, с ласковой улыбкой прислушивалась к гомону детей, вздыхала и неслышно бормотала:
— Ах, если б моя Асанет осталась в живых… Пусть уж ходила бы голоногая, как эти девочки, и дружила бы с мальчишками!
Она угощала детей печеньем и фруктами, всегда была готова накормить их обедом, расспрашивала каждого ребенка, кто его родители, есть ли у него братья и сестры, и если узнавала, что в семье он единственный, была с ним особенно ласкова.
Как-то весной дети вернулись из школы раньше обычного и окружили Сатеник с веселыми возгласами:
— Поздравляем, сегодня день всех матерей — восьмое марта!
И одна из девочек накинула новый шелковый платок на голову Сатеник.
Сатеник растерялась от неожиданности. Что это значит — «день матерей»? И ей вспомнились прожитые горькие дни… Значит, ей выпало на долю не только счастье вновь стать матерью, но и для нее, как для матери, установили особый праздник.
В этот день дети заставили Сатеник пойти с ними в театр. Второй раз она согласилась пойти в театр, когда дома праздновали совершеннолетие Габриэла. Ставили пьесу Сундукяна «Хатабала». В памяти Сатеник запечатлелся образ несчастной дочери купца-богатея, и она не раз после этого задумчиво повторяла:
— Бедная Маргарит, как ее оскорбили!
Габриэл часто пересказывал матери содержание прочитанных книг. К старым книгам, имевшимся у Михрдата, прибавились новые книги — сочинения Ленина, произведения Абовяна, Туманяна, Дуряна, Раффи, а также Пушкина и Гюго. Сатеник не удавалось запомнить имена всех писателей, но она с любовью стирала пыль с книг, а иногда и подносила их к губам, потому что Габриэл любил читать их. Как-то раз Габриэл прочел матери рассказ Демирчяна под названием «Сато». Вспомнив те дни, когда и ей приходилось стирать на других из-за куска хлеба, Сатеник с возмущением воскликнула:
— Ишь, люди с черной душой!.. Что же, выходит, прачка не человек?
В рассказе упоминалось, что события происходили в Ереване; Сатеник озабоченно спросила:
— Габриэл, ты не знаешь, где живут те люди, у которых Сато служила? Позовем ее к нам домой, поможем ей чем-нибудь!
Габриэл засмеялся. Видя, что мать обиделась, он поспешил объяснить, что Сато — героиня книги Демирчяна. Это объяснение не удовлетворило Сатеник: она не понимала разницы между героиней книги и реальным человеком, ей хотелось поговорить с Сато, открыть ей свое сердце.
По просьбе матери Габриэл не раз читал ей отрывки из ее любимых книг — «Раны Армении» и «Армянская лира».
Михрдат ничего не жалел для сына. Видя, что любовь к сыну вновь вернула к жизни некогда окаменевшую от горя Сатеник, он старался ничем не дать ей почувствовать разницу в их возрасте. И он настолько успел в этом, что Сатеник уже не стеснялась в присутствии посторонних говорить о нем, как о своем муже, хотя вначале предпочитала иносказательно называть его «наш старший».
Михрдат был уже цеховым мастером на швейной фабрике и пользовался славой лучшего мастера. С помощью месткома он построил себе маленький дом и поселился в нем с женой и сыном.