Чтение онлайн

Моя рабыня оказалась как раз из такой семьи, где "старинное" оборудование имелось, и детей обращаться с ним учили. Поэтому, подумав, на "экскурсию" по местной текстильной промышленности я прихватил и её. Какой-никакой, а всё-же эксперт. Сам-то я, как и полагается "профессиональному начальнику", гы-гы, ни бельмеса не смыслю в деле, которым намерен руководить.

Я, кажется, уже упоминал, что птолемеевский Египет зацентрализован до поросячьего визга? Всё, что способно приносить хороший доход, в Египте либо монополизировано короной официально, либо курируется настолько плотно, что даже формальная частная собственность в таких отраслях на деле оборачивается чистейшей фикцией. Взять хотя бы крестьянина. Формально он, вроде бы, и свободен. А на деле государственные чинуши указывают ему, где, чего и сколько сеять, а весь урожай он сдаёт — ту часть, что приходится на налоги, на государственный склад, а "свою" — на склад общины, с которого и получает потом свой паёк. Даже семена — не его, а со склада ему выдаются. Ну и хрен ли, спрашивается, это за свобода? Вот что такое государственная монополия на хлеб — главную статью египетского экспорта. Так же примерно обстоит в Египте дело и с текстилем. Хлопковый — монополизирован полностью. Льняной — можно производить частным порядком, но сбыт — только государству, которое себя уж всяко не обделит. При этом оно ещё и диктует частному производителю, где, сколько и какого сорта этого льна выращивать. Не забалуешь особо при такой "свободе по-египетски"! Относительный либерализм только с шерстяными тканями, спросом в Египте практически не пользующимися, но сукно, нужное для солдатских плащей — в полной государственной монополии.

К счастью, текстильное производство даже в предельно забюрокраченном Египте засекретить никто не додумался, так что даже на казённые мастерские можно наведаться свободно. А поскольку казённое производство — крупнотоварное, то и характер его далёк от мелкого кустарного. Это большие мастерские с десятками, а то и сотнями работников — как рабов, так и мало отличающихся от них по реальному положению "свободных". Эдакие античные мануфактуры. Этим-то они мне и интересны.

Лесами природа Египет обделила, так что собственного дикого шелкопряда в товарных количествах в нём не водится, и всё египетское шелкоткачество — тоже, конечно же, полная госмонополия — осуществляется исключительно из привозной индийской пряжи. Поэтому Мунни, уже догадавшаяся, для чего я её на самом деле купил, посоветовала посетить хлопковое предприятие. В отличие от китайского тутового шелкопряда, который раньше шестого века уже нашей эры в Средиземноморье не появится, коконы диких шелкопрядов не разматываются. Их расщипывают и расчесывают аналогично клоку хлопковой ваты, после чего прядут точно так же, как и из хлопка. Вот почему именно крупное производство хлопкового текстиля в наибольшей степени похоже на ту мануфактуру по выделке "дикого" шёлка, которую я задумал.

Одно из таких предприятий находилось как раз в пригороде Александрии, и мы прогулялись на него. Драхма привратной страже — и мы беспрепятственно проникли внутрь, пара драхм надсмотрщику-управляющему — и мы получили гида-экскурсовода.

Кустарщиной здесь в самом деле и не пахло. В производственном оборудовании моя рабыня-экспертша без труда опознала и индийские прялки, и индийские горизонтальные ткацкие станки, на которых можно было ткать куски до шести метров длиной. Для античной эпохи — вполне себе "высокие технологии". И если среди обычных работяг преобладали коренные египтяне, то самую квалифицированную работу выполняли в основном немногочисленные рабы-индусы.

Оборудование подобного типа, по словам нашего гида из числа надсмотрщиков, известно и давно уже применяется в крупных текстильных мастерских эллинистического мира, в том числе и в Карфагене, но искусные индийские пряхи и ткачи, без которых не сработать высококачественной тонкой ткани, в достаточном количестве имеются лишь в селевкидской Сирии и в птолемеевском Египте. Оттого-то и ценятся так высоко по всему Средиземноморью египетские полотно и ситец. А обеспечивает это эллинистическая организация высокопроизводительного труда, объединённая с искусностью, усидчивостью и прилежанием работников — ну, кроме некоторых отщепенцев…

Как раз у нас на глазах двое надсмотрщиков метелили одного раба. Усердно метелили, от души, явно наслаждаясь процессом и не собираясь останавливаться.

— Это Рам, господин! — шепнула мне вдруг в самое ухо Мунни, — Спаси его, прошу тебя!

— Что такое рам? — не въехал я.

— Его зовут Рам, господин, он из нашей деревни!

— Ты предлагаешь мне выкупать всех твоих односельчан, какие нам только попадутся? — односельчанин Мунни, надо полагать, должен быть таким же потомком индийских шелкоткачей, как и она сама, и такие рабочие кадры на дороге не валяются, но и недавно купленная рабыня не должна забывать о своём месте.

— Нет, только этого, господин! Он был у нас одним из лучших ткачей! Очень тебя прошу!

— И просишь именно как за хорошего ткача? — что-то мне показалось сильно сомнительным, что дело именно в этом, гы-гы!

— Он небезразличен мне и сам по себе, — призналась она, — Но ты не пожалеешь, господин — я сказала тебе правду о его мастерстве!

На Востоке считается крайней бестактностью, если гость вмешивается во взаимоотношения хозяина с его рабами, и без веской причины делать этого не стоит. Но тут причина достаточно веская, а заплаченные за "экскурсию" деньги делали уместным и "экскурсионное" любопытство.

— Они не слишком увлеклись? — спросил я управляющего, — Убить ведь могут!

— Если и убьют — невелика беда! — ответил тот, — Этот негодяй уже не первый раз осмеливается пререкаться с надсмотрщиком. Он хороший ткач, и я щадил его до сих пор. Я прощал ему, когда он отказывался от подсобных работ. Я простил, когда он переделал станок не так, как у всех — это был дурной пример для прочих, но ему так было удобнее, а он хороший ткач, и я простил ему его самовольство. Но теперь, всемогущий Серапис, моё терпение иссякло!

— А что он сделал на этот раз?

— Негодяй испортил работу. Нарочно испортил, не случайно! От него требовалось ткать самый обычный материал, с которым справится и новичок. А этот смутьян возомнил, будто лучше нас знает, что и как ему делать! Он зачем-то сдвоил нити, и ткань вместо гладкой получилась шершавой! Взгляни сам, чужеземец!

Я посмотрел и пощупал "брак", представляющий из себя довольно оригинальный вариант привычного по нашему современному миру казённого "вафельного" полотенца.

— Но ведь он неплохо придумал, уважаемый!

— Да кто просил его придумывать! Всемогущий Серапис! От него требовалось выполнить задание и ничего более! Я должен поставлять на склад нормальную гладкую ткань, а он сделал шершавую! Кто примет её у меня, и как я отчитаюсь за потраченную зря пряжу?

— Разве нельзя распустить её и переткать заново?

— Это нетрудно, чужеземец. Но разве в этом дело! Он раб и обязан повиноваться, и если он грек, а мы — коренные египтяне, это ничего не меняет! Мне и моим людям надоели его дерзкие выходки, и я намерен положить им конец!

— За дерзость вполне достаточно просто хорошенько высечь. Ты говоришь, уважаемый, что он хороший ткач? Разумно ли тогда калечить его?

— Он подаёт дурной пример остальным, и этого спускать нельзя. Иначе, глядя на него, начнут дерзить многие, и во что тогда превратится мастерская?

— И что ты намерен с ним сделать?

— Продам на рудники или в каменоломни.

— И тебе не жаль потерять умелого работника? — я нарочно муссировал эту тему, дабы включить у собеседника ещё и профессиональное начальственное упрямство — типа, "как сказал, так и будет".

— Жаль, но он обнаглел и зашёл слишком далеко. Пусть теперь его судьба послужит хорошим назиданием для остальных! Да будет так!

— И много ли тебе дадут за него скупщики рабов для рудника или каменоломни?

— Двести драхм. Это убыточно для меня, но порядок важнее.

— Ты прав, уважаемый, порядок превыше всего. Но позволь мне поговорить с этим смутьяном. Небольшой рудничок есть и у меня. Если он подойдёт мне, то эти двести драхм и я уж как-нибудь наскребу.

— Если рудничок небольшой, то там, верно, и работа полегче? — хмыкнул управляющий, — Не слабое ли наказание для негодяя?