Арбатская повесть
Шрифт:
Академика А. Н. Крылова долго преследовали видения услышанного. Воображение подсказывало страшные картины случившегося:
«…В палубах, наверное, была масса убитых и обожженных… в полном мраке в них творился неописуемый ужас… Вы скажете, что это мои фантазии, — да, но основанные на сотнях (более 400) показаний экипажа «Марии»…»
Для меня были дороги каждый штрих, каждая деталь. Потому я старался ничего не упустить в розыске свидетельств тех зловещих событий. Пожалуй, наиболее обстоятельно описал взрыв Г. Есютин, уже упоминавшийся мною рядовой матрос «Императрицы Марии»:
«Я в это время служил в должности гальванерного старшины 2-й башни двенадцатидюймовых орудий и спал в башне. В рабочем отделении вместе со мной помещались еще три товарища. Они только вчера приехали из отпуска. Наверху, в боевом отделении, находились шесть комендоров башни. Под нами в зарядном отделении помещались штатные гальванеры и до 35 человек башенной прислуги.
Как гальванерный старшина, я тоже обязан был будить и гнать подчиненных на молитву, во время которой происходила поверка по башням. Эта глупейшая молитва была обязательна для всех, и кто не выходил на нее, того ставили после обеда под винтовку на два или на четыре часа…
Взял я мыло, перекинул через плечо полотенце и пошел в носовую часть корабля умываться. Вдруг весь корабль задрожал, точно его покоробило. Я несколько опешил: что это значит? Но в следующий момент раздался такой оглушительный взрыв, что я невольно застыл на месте и не мог дальше двигаться. Свет по всему кораблю погас. Дышать стало нечем. Я сообразил, что по кораблю распространяется газ. В нижней части корабля, где помещалась прислуга, поднялся невообразимый крик: «Спасите! Дайте же свет! Погибаем!»
В темноте я не мог прийти в себя и понять, что же в конце концов произошло. В отчаянии бросился по отсекам наверх. На пороге боевого отделения башни я увидел страшную картину. Краска на стенах башни пылала вовсю. Горели койки и матрацы, горели товарищи, не успевшие выбраться из башни. С криком и воем они метались по боевому отделению, бросались из одной стороны в другую, охваченные огнем. Дверь, выходившая из башни на палубу, — сплошное пламя. И весь этот вихрь огня несся в башню как раз с палубы, куда всем и надо было вырваться.
Не помню, как долго находился я в боевом отделении. От газов и жары у меня сильно слезились глаза, так что все боевое отделение башни, охваченное огнем, я видел как бы сквозь слюду. На мне то в одном месте, то в другом начал загораться тельник. Что делать? Ни командиров не видно, ни команды никакой не слышно. Оставалось только одно спасение: броситься в пылающую дверь башни, единственную дверь, которая являлась выходом на палубу. Но сил нет бросаться из огня в еще больший огонь. И на месте стоять тоже невозможно. Тельник горит, волосы на голове горят, брови и ресницы уже сгорели.
Положение отчаянное. И вдруг, помню, один из команды, Моруненко, первым бросился в пылающую дверь — на палубу. И все матросы, и я с ними, один за другим, по очереди начали бросаться в эту ужасную дверь. Я не помню, как я пролетел сквозь яростно бушевавший огонь. Я даже и сейчас не понимаю, как я остался в живых.
Когда я вылетел на палубу, то увидел лежавших в беспорядке обгоревших матросов. У иных не было ни рук, ни ног, но многие были еще живы. Палубу заволокло дымом. Душно, и дышать нечем. Вдруг раздался еще взрыв. По кораблю понеслись новые языки огня. На третьей башне загорелись парусиновые чехлы орудий. Слышу пронзительный крик: «Спасайся кто может!» А куда и как спасаться, когда все горит? Из корабельных люков рвется огонь и дым. Я бегу к борту и вижу, что вода за бортом — черная и тоже горит. Нефть. Из горящей воды слышу крики матросов: «Спасите! Спасите!»
Прыгать в воду я не решился. Плавал я тяжело, до берега далеко — все равно погибнешь. Я побежал на корму корабля. По всей палубе валялись раненые, обожженные матросы…
На корме я увидел группу матросов. Охваченные огнем и дымом, они метались как сумасшедшие. Тут же оказался и сам командир корабля в одном нижнем белье. «Спасайтесь! Спасайтесь!» — кричал он матросам.
Но спасение в этом случае было только одно: броситься в воду и плыть до берега. Но ведь вода-то горит, до берега полтора километра — какое тут спасение! Прямая гибель!
Кормовая часть корабля была затянута тентом. Он загорался от падающих на него осколков снарядов, летевших при каждом новом взрыве из погребов, с носовой части корабля. Кто-то крикнул, что надо сорвать поскорее тент с кормовой части. Несколько матросов бросились срывать брезент. Я присоединился к ним… За край ухватилось человек пять-шесть. Мы напрягли все силы. Вдруг кто-то, не предупредив нас, обрезал впереди тент, и мы с размаху вместе с тентом, полетели в воду… Что делать? Решаю плыть к берегу. Надо уходить от корабля как можно скорее, пока он сам не погрузился в море и водоворотом не потянул меня за собой. Это уж будет верная гибель. Собрав все силы, я поплыл…
В этот момент я увидел, что мне навстречу идет небольшая двухвесельная шлюпка. Когда она подошла ко мне, я стал хвататься за ее борта, но взобраться в нее не мог. В шлюпке сидели три матроса, и с их помощью я кое-как выбрался из воды…
В это время к нам подошел баркас с линейного корабля «Екатерина Великая». Баркас очень большой и мог бы принять на борт до 100 человек. Нам удалось подойти к борту баркаса и пересесть на него. Начали спасать утопающих.
Мы выловили человек 60, приняли с других лодок человек 20 и пошли к линейному кораблю «Екатерина Великая». Этот корабль стоял неподалеку от нашего пылающего корабля. Мы подошли к борту «Екатерины». Многие из обожженных и раненых матросов не могли идти. Их поддерживали менее изуродованные матросы. Нас приняли на корабль и направили прямо в лазарет для перевязки…
В разгар аварии, — продолжает рассказ Г. Есютин, — командир корабля капитан 1-го ранга Кузнецов отдал распоряжение: «Кингстоны открыть! Команде спасаться! Корабль затопить!» Распоряжение было исполнено в точности. Два трюмных машиниста и один офицер спустились в правую часть корабля и открыли кингстоны, правый борт начал быстро опускаться в воду, Исполнители распоряжения назад не вернулись, ибо выхода не было. В корабле было темно, как в мешке. Из глубины доносились крики: «Дайте свет! Спасите! Братцы!» Но никто не мог оказать никакой помощи…»
2. Н. П. СМИРНОВ-СОКОЛЬСКИЙ И ДРУГИЕ
На тротуаре могло быть сколько угодно людей. Но когда державная фигура его с гордо посаженной головой появлялась от Смоленской, все остальные прохожие как бы отходили на второй, менее заметный план. Он фокусировал не только всеобщее внимание к своей особе, но и явно источал невидимые флюиды: люди рядом с ним как бы отдалялись в перспективе. Организующим центром композиции, как говорят художники, неизменно выступал Николай Павлович Смирнов-Сокольский. Хотя сам он меньше всего претендовал на какую-либо исключительность. Но это уже от него не зависело: такова была личность и характер изумительного этого актера.
Куда бы он ни шествовал — неизменная остановка у магазина старой книги, что в доме 36.
Николай Павлович не выходит из-за прилавка часами. Многие покупатели принимают его за работника магазина. Смирнов-Сокольский невозмутимо дает справки.
Роль, добровольно взятая им на себя, ему явно нравится.
Это, наверное, высший талант — приносить счастье людям и даже самим фактом встречи на их пути вселять в души дух поиска, беспокойства. Нет, делать это не специально, демонстрируя собственную эрудицию. Быть катализатором в жизни — свойство лишь духовно богатой, разносторонней натуры, даже не всегда отчетливо представляющей себе, в чем ее высшее призвание, наибольший сгусток таланта…
Мне много раз приходилось сидеть долгими, нескончаемыми от споров ночами в квартире Николая Павловича. И не щедрость хлебом-солью, чем всегда славился этот дом, придавала своеобразие разговору, текущему то торжественно-тихо, то бурно, страстно, непримиримо. С одной из стен здесь задумчиво смотрел Тарас — уникальный автопортрет Шевченко. А напротив в нежной дымке дышала левитановская грусть — нежная, как всполохи ранней черемухи. За стеклянной дверью — в святая святых этой необыкновенной квартиры — хранились подлинные строки Пушкина и Брюсова, Блока и Твардовского. А хозяин трепетно (иного слова не подберешь) брал в руки пожелтевшее первоиздание радищевского «Путешествия из Петербурга в Москву» или огненные томики «Полярной звезды» с собственноручными пометками Герцена, — кто мог остаться в такие мгновения равнодушным? У кого не проносились в памяти годы и битвы, вехи духовного пути России к могуществу своему и славе?
Разговор здесь никогда не держался на байках и окололитературных анекдотах, хотя хозяин Николай Павлович был мастером шутки. Речь шла о серьезных научных изысканиях, о героических судьбах книг, о сложных и трудных биографиях людей, связанных с ними.
Вот вспомнилась нежная мелодия пушкинских строк: «Я помню чудное мгновенье…», и часами можно было слушать рассказ Николая Павловича о его поисках места захоронения Анны Павловны Керн.
Всегда думалось — не каждому дано собрать такой архив или библиотеку, которые явились бы уникальнейшими собраниями мира. Для этого нужны и страсть, и энциклопедическая образованность, и просто нацеленный человеческий талант, который мещане называют презрительно «идеей фикс», но перед которым настоящие люди снимают шляпу — перед искренним и неповторимым, а главное — благородным движением сердца. Движением, направленным на служение науке, творческий поиск, установление истины.
Николай Павлович никогда не был скупым рыцарем. Сотни, тысячи людей побывали в его квартире-музее. И, не жалея времени, он показывал собранные им сокровища, сопровождая эту своеобразную экскурсию талантливым, вдохновенным комментарием, превращавшимся в изящные глубокие устные статьи, фельетоны, реплики.
Писатели, артисты, художники, кинорежиссеры, студенты, ученые — кто не обращался к нему за справками!
И всегда следовало таинственное:
— Одну минуточку…
Взгляд его блуждал по бесконечным лабиринтам полок, и вскоре в руках спрашивающего оказывались либо неизданные дневники Бунина, либо материалы о первых русских воздухоплавателях, или старинный труд о фортификационных сооружениях эпохи Петра I.
Не было для него обиды горше, чем узнать, что кто-нибудь по незнанию упустил на книжном рынке ценную старинную книгу, потерял уникальный документ. Нервно расхаживая по кабинету, он гремел своим басом:
— Невежды! Преступники! Как их земля держит!
Он понимал, как важно сохранить для науки каждое свидетельство минувшего, и хотел, чтобы это поняли все.
— Книги, — говорил он, — это многие, многие часы потраченного на их поиск времени, разные города нашей страны, разные люди. Это — пятые и шестые этажи старых ленинградских домов, это — тихие переулки Арбата и тупички Замоскворечья. Это — глаза людей… Глаза порой равнодушные, а иногда и печальные. Книга щедро расплачивается за любовь к ней.
Мир книг необъятен! Радостно, что их на свете так много, что даже на рассказы о них не хватит человеческой жизни.
Человеческая жизнь без книг не имела бы права именоваться жизнью. Хочется повторить слова Анатоля Франса: «Когда пробьет мой час, пусть бог возьмет меня с моей стремянки, приютившейся у полок, забитых книгами…»
Николай Павлович превращался в ребенка, когда в руки его попадал экземпляр книги с пометками Пушкина или Герцена. Написав блистательную книгу «Рассказы о книгах» — не роман, не повесть, закрепленную типографским станком, а свою, выношенную как убеждение, страсть к книжному собирательству, — он немедленно сел за новую рукопись.
Ему хотелось рассказать, как гибли под ножом цензуры редчайшие издания Пушкина, как горели в жандармских отделениях рукописи русских вольнодумцев, как из века в век передавалась эстафета высокого горения человеческого духа. И в те же дни с новым острым фельетоном его видели на эстраде, днем — в газете, с родившейся этой же ночью злой статьей. Ему не хватало времени, как не хватает его каждому истинному художнику.
Буквально за несколько дней до смерти он случайно зашел к нам в редакцию. Его попросили написать статью для юных — о важности розысков разбросанных по всей стране писем, дневников, материалов, связанных с историей русской культуры. Вечером он уже набросал первые странички статьи.
Думая о человеке, стараешься выделить — хотя бы для себя — главное в нем. Главное в Смирнове-Сокольском — горение, неиссякаемое жизнелюбие, творческая страсть. Как искры от факела, сверкали вокруг него фейерверки идей, споров, раздумий…
Я пришел к нему в день исторического полета Гагарина и получил подарок — книгу. На титуле стояла надпись:
«Счастливые люди, мечтающие о звездах и пролагающие пути к ним…»
Он всю жизнь мечтал о звездах.
Они светили ему, когда он мечтал о найденной рукописи Пушкина.