Чтение онлайн

— И когда это будет? — спросил я.

— Что будет?

— Когда придет время оглянуться?

— Когда-нибудь придет, — сказала она. — У нас все впереди.

Но я не уверен, что доживу до этого времени.

Анна пришла ко мне и выразила озабоченность состоянием здоровья вашей мамы и еще не рожденного ребенка. К сожалению, я не имел никакого опыта в данной области. Как фармацевт, я, безусловно, способен потягаться знаниями с любым врачом во многих вопросах, но помощь при родах к их числу не относится. Однако оставить без внимания эту просьбу я не мог. Я изучил всю доступную мне медицинскую литературу, но не извлек из нее почти никакой информации, могущей быть полезной в случае серьезных осложнений. Впрочем, на меня успокаивающе подействовали рассказы о тех временах, когда акушеры и родильные дома еще не стали нормой нашей жизни, и рождение ребенка не составляло проблемы, если женщина была здорова, а обстановка более-менее близка к стерильной. Я узнал, что младенец в первые дни жизни даже не нуждается в кормлении: если он родился здоровым, его надо только держать в тепле, и проблем никаких. Если подумать, как рождались наши предки семьдесят пять, сто, двести лет назад… Разве они могли рассчитывать на квалифицированную медицинскую помощь? Рассудив так, я решил, что вполне могу справиться. Увы, я был слишком самонадеян.

Я посетил старый дом и был рад повидать вашу маму. Она держалась мило и приветливо, но я не заметил в ней былой, как бы это сказать… искорки. Лицо ее было очень бледным, мертвенно-бледным, глаза потускнели, и из зеленых стали серыми, цвета кровельного шифера. От ее прежней сияющей красоты не осталось и следа. Возможно, это сияние было теперь направлено внутрь, то есть на вас. Я захватил свой стетоскоп и послушал, как бьется ваше крошечное сердце. Да, это было нечто! Я сказал ей, что сердечный ритм хороший, и это была сущая правда. Нет причин для волнений, сказал я ей. В дальнейшем я навещал ее трижды в неделю вплоть до дня вашего рождения и всякий раз говорил то же самое. Все в полном порядке, говорил я, все идет отлично. Как впоследствии выяснилось, я был наполовину прав и, пожалуй, мог бы поставить эту половину себе в заслугу. Но я не могу. Не могу, и все тут.

Нам все-таки следовало пригласить настоящего врача. Все произошло слишком быстро. В конце концов, я ведь только аптекарь. И, как я уже говорил, аптекарь не по призванию. Я всегда хотел быть пилотом, мистер Райдер. Я хотел летать.

Ты появился на свет около полудня, Томас. Это было в канун Рождества. Стояла прекрасная погода: солнечно и тепло по декабрьским меркам. Воды отошли в три часа утра, и я позвала Эла. Он пришел со своим маленьким саквояжем, и мы стали ждать. Время тянулось мучительно медленно. Но у твоей мамы была ясная цель. От нас всех требовалось лишь пережить эту ночь и следующий за ней день, и я считала, что мы справимся.

Разумеется, Эл не мог не сообщить кому надо, что этот день настал. Он сделал несколько телефонных звонков, и вскоре — новости у нас разносятся быстро — по улице мимо дома начали одна за другой проезжать машины, а затем появились и пешеходы, выбравшие именно это место для утренней прогулки. Довольно скоро они перестали притворяться, и к десяти утра с дюжину человек стояли уже во дворе перед крыльцом, таращась на дом так, словно ожидали выхода Элвиса или еще какого дивного чуда. Жутко было смотреть на эти лица, зная, чего они с таким нетерпением ждут.

Мы с Элом поводили твою маму из комнаты в комнату и вверх-вниз по лестнице, потому что Эл где-то прочел, что физические упражнения ускоряют процесс. Наверно, так оно и есть. К десяти утра она лежала на спине в постели, а Эл и я сидели рядом, вытирая ей лицо полотенцем и говоря всякие ободряющие слова.

А потом хлынула кровь. Да так, будто прорвало дамбу. В жизни не видела столько кровищи. Я взглянула на Эла: боже, он сам стал похож на мертвеца. Однако он сумел собраться и сказал твоей маме, кивая и улыбаясь, что так и должно быть: мол, небольшое кровотечение — это вполне нормально. Хотя ничего нормального тут, конечно, не было.

Эл вытащил свой стетоскоп и послушал ее живот, а потом с умным видом повертел в руках еще какие-то из принесенных им медицинских инструментов. Я не думаю, что сам он отчетливо представлял себе их назначение, но Люси ему вроде бы доверяла. Было похоже на то, что она полностью отдала себя в наши руки и решила: будь что будет. Она не боролась, а только надеялась на лучшее. Я держала ножницы и зажим для пуповины — это было в моем ведении. Ей же оставалась лишь надежда.

Кровотечение продолжалось, усиливаясь с каждыми потугами. Казалось, она рожала одну только кровь, и ничего больше. Я была наготове, натянув хирургические перчатки, которые дал мне Эл. Все происходило у меня на глазах.

Наконец ты начал появляться. Посветив карманным фонариком, я увидела в глубине твою макушку. Она была морщинистая, как кожа ладони, долгое время находившейся в воде. Люси громко вопила, а от Эла к тому моменту уже не могло быть толку: он сидел замерев и с перекошенным от страха лицом глядел на то, как ты медленно выходишь из утробы. Он держал Люси за руку, но при этом казалось, будто она его держит, помогая ему пережить происходящее. Когда ты вышел целиком, пуповина оказалась обмотанной вокруг твоей шеи, а твое лицо было темно-багрового цвета. Увидев это, Эл, наверно, подумал, что ты мертв. Но я так не думала, потому что читала соответствующий раздел в одной из книжек Люси. Я размотала пуповину, наложила зажим и перерезала ее, как оно было показано на рисунке в той книге. И тут мы начали орать сразу все: ты, я, она и Эл. Такой вот получился квартет.

Ты был весь перемазан в крови и еще какой-то дряни, и я тебя обтерла, но только самую малость, потому что Люси сразу потребовала, чтобы тебя дали ей на руки. И я вручила тебя матери каким был, такого крошечного, в крови и во всем прочем — на тот момент самоновейшее существо на планете, — и мы вновь заорали все хором.

Сейчас здесь, глядя на тебя, в это трудно поверить. Результатом всех мучений стало появление нового человека. Похоже на волшебство. После такого и правда начнешь верить в Бога или в какого-нибудь Верховного волшебника.

Но все это длилось недолго. Кровь продолжала течь, а между тем Эл, разглядывая младенца, покачивал головой и бормотал:

— По-моему, есть некоторое сходство, тебе не кажется, Анна? Он чем-то напоминает отца, как по-твоему?

— Это смотря какого отца вы имеете в виду, — сказала я.

Он кивнул.

— Прелестный младенец, — сказала я. — Уж это без сомнения.

Ты действительно был просто прелесть.

Не помню точно, как долго мы ждали — час, может быть больше. К тому времени новость облетела город, и больше пятидесяти человек собрались перед домом, ожидая рождения ребенка и причитавшегося нам всем возмещения. Не знаю, сколько человек в этой толпе чувствовали то же, что и я. Кое-кто, как я предполагал, явился только затем, чтобы пожелать вашей матери успешных родов. Мне такое легковесное отношение представлялось недопустимым после всего, что она с нами сотворила. Те, с кем я успел пообщаться, разделяли мою точку зрения, по крайней мере на словах. Они хотели увидеть младенца. Они хотели его увидеть, чтобы после этого мы все, город в целом, могли прийти к заключению, кто был отцом ребенка или, на худой конец, кто не мог им быть. Мы подозревали, что в нашей среде все еще имелся один девственник.

Однако у меня были и другие планы. Как председатель фестивального комитета, я выдвинул идею, которая могла стать честным и справедливым решением проблемы. Эл Спигл был в курсе, и Шугер тоже. Идея выглядела радикальной, но я сознавал, что иного пути вернуть утраченное у нас не было.

Суть идеи проста. Все зависело только от одной вещи — вашего пола, то есть родитесь вы мальчиком или девочкой. Если на свет явится девочка, мы обречены, а если мальчик, мы — город Эшленд — возьмем вас себе, и вы станете нашим королем. Ваша мать сможет, если того пожелает, остаться здесь и помогать вас растить, но принадлежать вы будете не ей, а всему городу, и каждый год на фестивале вы будете избираться Арбузным королем. Так мне это виделось. Вы будете царствовать ежегодно. Это должно было сработать. Я мог представить вас маленьким мальчиком, затем подростком, — как вы, год от года взрослея, стоите на тележке во время фестивального шествия, с арбузной короной на голове и стеблем в руке, и радостно машете нам всем. Разумеется, ни о каком «посеве семени» не могло быть речи до достижения вами нужного возраста. Но в восемнадцать лет или около того вы, согласно обычаю, отдадите свое семя женщине, и дитя от этого союза со временем займет ваше место. И так будет продолжаться впредь. У нас каждый год будет король, а с ним вернутся богатые урожаи, и все будет прекрасно. Я понимал, что это станет в некотором роде извращением древнего ритуала, однако времена меняются, и мы вынуждены Меняться вместе с ними. Мой внутренний голос подсказывал, что это должно сработать.

Признаюсь, я тогда гордился собой. Даже голова закружилась. Ваша мать считала себя победительницей. Она думала, что все закончено, но все еще только начиналось. Я дожидался ребенка. Эл должен был мне его вынести. Он должен был распахнуть дверь дома Харгрейвза и показать нам младенца, подняв его над головой, чтобы мы могли приветствовать его как знак возрождения нашего города.

Но все произошло не так.

Он приоткрыл дверь и проскользнул в щелку, но младенца при нем не было. Люди возбужденно кричали, спрашивая одновременно, все ли в порядке, родился ли ребенок, мальчик или девочка и так далее. Эл помахал им рукой, поднял палец, прося подождать минуту, и направился прямо ко мне (мы с Шугером стояли чуть в стороне от толпы).