Чтение онлайн

— Погоди…

Я сняла с себя светло-желтый шелковый шарф с каймой из тонкой золотой нити и бережно завернула в него украшения. Затем протянула узелок невольнику принца.

— Сосчитай деньги, — сказал Иса. — Вот это барыш, агачи! Десять тысяч рупий! Только принц может так расщедриться!

Внезапно меня охватила тревога. Я закрутила головой, стараясь увидеть Шах-Джахана. А вдруг другая девушка, у другого прилавка, удостоится такой же милости? Я знала, что это невозможно, но успокоиться не могла.

— Иса… Пойди посмотри, принц еще в саду? Живей!

Судя по взгляду, Иса догадался, о чем я думаю, и молча скользнул в толпу. Я сжимала в руках мешочек с деньгами, словно это была ниточка, связывавшая меня с любимым. Постепенно приходя в себя, я стала замечать женщин вокруг. Отовсюду на меня смотрели с нескрываемой ревностью. Несложно было представить, какой холод воцарился у них в сердцах. Они видели в Шах-Джахане только принца — наследного принца, внимание которого можно было пересчитать на рупии. Их алчные взгляды не способны были проникнуть вглубь. Для них сын падишаха был золотым павлином, а для меня — Властелином мира… моего мира. И мне неприятно было оказаться в центре внимания. Ревнивые, завистливые взгляды пачкали меня, женщинам за соседними прилавками, видно, хотелось верить, что я тоже корыстна и расчетлива, что я окутала принца сладкими чарами, как это умеют делать другие, опоила его волшебным зельем, чтобы завладеть его сердцем… Мне захотелось провалиться под землю.

— Он ушел, агачи. Ушел один, — доложил вернувшийся Иса.

— Ушел? Почему?

— Агачи, ну кто же станет докладывать ничтожному слуге о перемещениях самого Шах-Джахана? Я знаю лишь, что он ушел. — Иса помедлил, а потом продолжил: — Ты должна знать: всем уже известно, что он приобрел твои украшения за десять тысяч рупий. Кое-кто поговаривает даже, что принц заплатил целый лакх [16] . А одному глупцу я сказал, что десять лакхов. — Он рассмеялся своим словам. — Ты хочешь здесь остаться?

— А зачем? Пойдем домой, — попросила я.

Мне не удавалось уснуть. Дневная жара еще не спала, как всегда, было душно от благовоний, и яростно звенели комары. От всего этого голова моя металась по подушке.

От этого? Ну уж нет! Любовь — это боль, неутолимое страдание. Мир съеживается до клубочка, мир умирает… исчезают люди — остается он, и только он. Ты существуешь будто в двух несовпадающих сферах: тело остается погребенным в одной, болит и страдает — зато душа, а вместе с ней и сердце уносятся в другую. Тот, кто любит, ведет еще одну жизнь, над которой он сам не властен, — жизнь, безусловно, светлую, но отягощенную страхом. Любящие то взмывают к небесам, то погружаются во тьму, то поют, то утопают в слезах расставания. Надейся, надейся, надейся — бьется сердце.

Я слышала, как под утро, когда темнота сменилась мутным, водянисто-серым светом, вернулась Ладилли. Она тихо скользнула к себе в постель. Притворяясь спящей, я чувствовала, как кто-то стоит у моей кровати; до ушей доносился нежный звон браслетов, приглушенный шелест шелка. Приоткрыв один глаз, я увидела тетушку, Мехрун-Ниссу. Было слишком темно, и различить выражение ее лица было трудно, но мне стало не по себе и от ее присутствия, и от того, как внимательно она всматривалась в меня. Лишь мельком взглянув в сторону дочери, Мехрун-Нисса вышла.

Впервые Мурти увидел Агру безлунной ночью. Он оставил на привале жену, которая хлопотала об ужине, трехлетнего сына и других путешественников, а сам в темноте пошел вперед, к светившемуся вдали зареву огромного города. Смелый поступок, и ему приятно было обнаружить в себе такую отвагу. Хотя, если признаться, ночь его страшила. Вверху простирался бездонный купол небес, который всегда будил в нем чувство благоговения, смешанного с животным ужасом. Под этим куполом он ощущал себя ничтожным муравьем, пробирающимся по дорогам жизни под громкий хохот Вселенной. Но и здесь, на земле, его подстерегали опасности: дакойты, готовые за грош перерезать путнику глотку, дикие звери, радующиеся любой добыче…

Мурти оглянулся, огни костров, на которых сейчас готовили ужин, звали к себе. Ему захотелось вернуться, подождать утра, но он еще быстрее зашагал вперед, уступая возникшему ранее порыву. Преодолевая подъем, он поскользнулся на жидкой грязи, смешанной с гравием, но все же удержался на ногах, сумев ухватиться за куст лантаны, и выбрался на вершину холма. Оттуда дорога спускалась к Джамне. За рекой до самого горизонта простиралась Агра.

Мурти вздохнул, присел на корточки, положил локти на колени и стал глядеть вперед. «Я же здесь потеряюсь, — подумал он, — не надо нам было сюда идти…»

От нахлынувшей тоски по дому ему стало не по себе, огни города расплылись от навернувшихся на глаза слез. Мурти позволил им стекать по щекам прямо на грязную джибу. Ну ладно, ладно, хватит. Он ловко сморкнулся в сторону, зажав ноздрю, а потом промокнул глаза и нос свисающей с плеча потрепанной тряпицей. Дом далеко, как звездное небо, но ему есть о чем вспоминать. Пройдет несколько лет — он знал это, — и они с женой вернутся. Он даже думать не хотел, что может быть по-другому, эта мысль его пугала. Нет, он вернется в свою деревню, к родителям, если они еще будут живы, к друзьям…

Мурти заулыбался, предвкушая, как будет рассказывать удивительные истории о городе Великих Моголов.

Деревню он покинул не по своей воле — в нелегкое путешествие на север ему пришлось отправиться по приказу. Мурти был искусным мастером, ачарьей, вырезал фигуры богов, как и все в его семье, поколение за поколением. Это дарило ему ощущение бессмертия, потому что он чувствовал преемственность не только плоти, но и мыслей, духа. Такие же ремесленники, как он, строили великие храмы в Мадурае, Канчипураме, в Тирукуллакундруме [17] , и Мурти не уступал им в мастерстве. В деревне к нему относились с почтением, как к хорошему резчику. Так же, как его предки, он умел превращать камень в шелк, а боги получались у него как живые. Он видел очертания богов в мраморе и, всем на удивление, вызволял их оттуда.

Но однажды спокойное течение его жизни оборвалось. Он мрачно подумал, что боги, которых он с такой любовью создавал, его предали.

Отца Мурти вызвал к себе раджа Гунтикула и весело сообщил, чтобы тот собирался в Агру. До раджи дошли слухи, что Великий Могол, вроде бы его дальний родственник, мусульманин, желает построить памятник в честь своей умершей супруги — Мумтаз-Махал — и для этого ищет таланты по всей стране. Такой уж обычай у мусульман — возводить мертвым пышные гробницы, вместо того чтобы просто сжигать их на погребальных кострах. Ну разве это дело, превращать могилу в место поклонения? И все же, сочувствуя овдовевшему правителю, раджа решил отправить лучших своих мастеров в далекую столицу.

Отец Мурти поблагодарил раджу за оказанную честь, но осмелился заметить, что он уже слишком стар для такого утомительного путешествия. Нельзя ли, чтобы вместо него отправился один из сыновей? Раджа великодушно согласился на замену, пожаловал денег на дорогу и передал фигуру Кришны из слоновой кости для Великого Могола Шах-Джахана…

Мурти прищурился, чтобы сквозь дымку различить силуэт крепости. Темная громада нависала над городом; на башнях мерцали огни. За время путешествия ему приходилось видеть много крепостей, но ни одна из них не была столь впечатляющей.