Чтение онлайн

Аурангзеб смотрел на мир через узкую щель. Замкнутый, необщительный мальчик, он большую часть времени проводил в одиночестве или в полном молчании скакал на лошади рядом с Махабат-ханом. Изредка и он загорался интересом, но его любопытство распространялось в основном на перемещения солдат, ехавших с нами. Аурганзебу нравилось слушать рассказы о сражениях и воинской доблести, об атаках и отступлениях, о завоевании новых земель. Когда Махабат-хан умолкал, раздавался властный голос Аурангзеба: «Еще!» Только в этом и проявлялся жадный интерес к приключениям, свойственный всем мальчишкам. Однако после короткой вспышки он снова замыкался, погружался в свои тягостные раздумья. Иногда я замечал, что Аурангзеб неодобрительно смотрит на богато одетого Махабат-хана, на пышный эскорт, сопровождавший нас. Но это были взгляды украдкой, а вот то, что каждому бросалось в глаза, не могло не поразить, особенно учитывая возраст мальчика: как и подобает мусульманину, молился он пять раз в день, и если Махабат-хан всего лишь почтительно соблюдал это правило, то Аурангзеб совершал намаз истово, страстно. Никому не дозволялось шевельнуться, пока принц не закончит молиться.

Однажды, видя это явно показное рвение, я заметил:

— В бою не будет времени молиться, ваше высочество.

Аурангзеб серьезно ответил:

— В бою время есть всегда.

Даже при дворе он держался с полным безразличием. Дара восхищенно осматривался по сторонам — он вернулся домой после долгого отсутствия, Аурангзеб не мигая смотрел на деда.

Джахангир с трудом поднялся — одряхлевший лев, нетвердо стоящий на ногах. Никто не поддержал властителя, так как он находился под пологом один, и только когда он спустился по ступеням, к нему подскочил невольник.

Падишах сильно сдал за эти годы. Время избороздило морщинами лоб и щеки, лицо было одутловатое, кожа покраснела, покрылась пятнами, помутнели и налились кровью глаза. Двигался он медленно, приволакивая правую ногу, воздух входил в его грудь с еще большим трудом, чем раньше. Мы стояли всего-то в нескольких шагах, но он дважды останавливался, чтобы с шумом вдохнуть. При этом Великий Могол не утратил присущего ему величия. Символ власти на шелковом тюрбане — крупный изумруд в окружении бриллиантов, — нити жемчуга на шее, золотые браслеты на запястьях и золотой кушак на поясе — всё говорило о его превосходстве над подданными.

Приблизившись к внукам, Джахангир остановился. Пока он внимательно рассматривал их, изучал, как некогда своих журавлей, на его лице ничего не отражалось. Я заметил, что руки падишаха утратили гибкость, скрюченные пальцы, унизанные перстнями, тряслись, как при лихорадке.

— Мне известно, чьи вы сыновья: би-даулета. — Джахангир тяжко вздохнул. — Бремя измены Шах-Джахана тяготит меня. Я уже достиг преклонного возраста и желаю только мира. Вместо этого четыре года мне пришлось тратить силы на войну против собственного сына — вашего отца… — Он посмотрел на Аурангзеба; тело мальчика напряглось. Невольники, стоявшие рядом, опахалами из павлиньих перьев разгоняли теплый воздух. — Но я доволен тем, что мой сын опомнился, пока я еще жив, — продолжил Джахангир. — В нашей империи мир, но из-за его непокорности мы лишились Кандагара, отдали город этому персидскому разбойнику… — Он начал было браниться, но, вспомнив, что перед ним другие задачи, сдержался: — Теперь это в прошлом, и мы должны смириться с потерей, пока не сможем отбить Кандагар. — Джахангир медленно развел руки, будто орел расправил крылья: — Идите сюда.

Дара первым попал в объятия деда; тот расцеловал его в обе щеки. Аурангзеб, подошедший следом, тоже удостоился поцелуев. Придворные у нас за спиной разразились криками, в которых явственно слышалось облегчение. Я понял, что. Джахангир, проявив великодушие к своей крови, не во всем послушался советов Мехрун-Ниссы.

Мальчиков усадили на ковер, рабы внесли чаши с алмазами и изумрудами. Джахангир запустил в чаши скрюченные руки и осыпал внуков драгоценными камнями. Еще один раб поднес два меча-пулквара с изукрашенными рукоятями; мечи были вложены в золотые ножны. Каждый из принцев получил по мечу, вдобавок к этому за кушаки им заткнули по кханде [103] , также с украшениями из золота и камней. Аурангзебу не терпелось поскорее испытать оружие, и он, забыв, где находится, хотел было выхватить меч из ножен. Грозный ропот, донесшийся со стороны ахади, заставил меня поспешно схватить ребенка за руку. Начальник стражи почтительно забрал оружие, но не унес, а положил рядом с принцем.

— Что мой сын? — обратился ко мне Джахангир через головы внуков.

— Он шлет свою любовь и почтение, ваше величество.

— Почему же тогда сам не явился? — с обидой спросил Джахангир. Церемония утомила его, раздражительность была заметна.

— Ваше величество, единственное желание принца Шах-Джахана — служить вам по мере сил, но, как послушный сын, он не решился оставить своего поста.

— Бурханпур не его провинция, а моя. Он должен был уехать в Балагхат. — Джахангир тихо засмеялся: — Никуда не годное место для никуда не годного сына! — Он начал задыхаться, и к нему тут же подбежал хаким с порцией зелья. Джахангир сделал нам знак удалиться. — Отведи их теперь к моей жене. Я нуждаюсь в отдыхе. — Лицо его приняло мечтательное выражение: — Хотя тело мое останется здесь, разум витает в прохладных долинах Кашмира. — И вдруг тон изменился: — Я притащился сюда, только чтобы встретить их.

Мы снова склонились в поклоне, и падишах удалился — не к трону, а в сад, где для него уже установили гулабар [104] .

Мехрун-Нисса приняла нас во дворце своего мужа. К ее покоям, выходящим на Джамну, мы прошли через великолепные внутренние дворики из красного песчаника. Хозяйка империи полулежала на тахте, спиной к резной джали, пропускавшей солнечный свет и свежий ветер. Сбоку лежала аккуратная стопка государственных бумаг, а на столике — печать падишаха, мур-узак. Евнух Мунир стоял рядом в подобострастной и одновременно настороженной позе. Он стал еще толще, еще лукавее; казалось, в складках жира на его теле воплотились все преимущества нового положения. За годы неприязнь Мунира ко мне нисколько не уменьшилась, я чувствовал, как он торжествует при мысли о том, что моя госпожа и ее муж теперь в тени его хозяйки.

Джахангир постарел, а вот Мехрун-Ниссу время щадило. Глаза, правда, были не такими сияющими, как прежде, но в остальном красота ее ничуть не потускнела. В густых черных волосах, ниспадавших до пояса, не было серебра, а талия была такой тонкой, что мужчина смог бы обхватить ее ладонями. Прямая и статная, как и подобает властительнице, Мехрун-Нисса даже молчала величественно, как умеют молчать сильные мира сего, заставляя подданных смиренно склоняться. Власть есть молчание, ибо властителям не подобает много говорить: достаточно того, что они отдают приказания. Мехрун-Нисса сознавала это.

Мальчики поклонились, и она, так же как Джахангир, внимательно рассмотрела их. О чем она думала? О том, что кто-то из них рано или поздно станет падишахом? О том, как убрать их с дороги? До сих пор она поддерживала Шахрияра, надеясь продолжить правление империей и после смерти мужа, через Ладилли, но…

Мехрун-Нисса махнула рукой, мальчики сели. Мунир подал халву, сладости и ласси. Дара деликатно взял что-то с золотого подноса, Аурангзеб отпил только ласси. Мальчики не очень ясно понимали, кто перед ними, и были заворожены скорее красотой госпожи, чем ее высоким положением.

— Как там Арджуманд? — спросила Мехрун-Нисса.

— Это было трудное время для нее, ваше величество. Постоянные переезды не способствовали улучшению здоровья. Однако теперь она в добром здравии и шлет выражения приязни своей тетушке.

— Приязни? — Брови Мехрун-Ниссы взлетели вверх. — Шах-Джахан шлет отцу уверения в любви, а Арджуманд испытывает ко мне не более чем приязнь? Она сердится на меня, Иса?

— Мне ничего об этом неизвестно, ваше величество.

— Вот как? Уж тебе-то, как никому, известны все закоулки ее души, ты знаешь ее лучше, чем муж. Ты всегда был скрытен и слишком уж добродетелен, не то что Мунир, этот за бакшиш способен на все. Во всем виноват Шах-Джахан, сам навлек на свою голову неприятности.

— Но разве не падишах… — Я сделал паузу, понимая, что, говоря о падишахе, подразумеваю сидящую передо мной женщину. — Разве не падишах передал Шахрияру джагир Гисан-Феруз? Шах-Джахан почувствовал себя преданным.

— Земля, титул — он придает слишком большое значение таким вещам.

— Империя, ваше величество, — это тоже земля и титул… Но сейчас единственное желание принца — жить с вами в мире.

— Он все еще не оставил своих притязаний?

— О чем еще может мечтать истинный сын Великого Могола, ваше величество?