Чтение онлайн

– Тугоротый! Остановись, Тугоротый!

Камень замер, снова пошел вниз и снова повис в воздухе, грациозно подрагивая, будто колеблемый ветерком стеклянный колокольчик в пагоде.

– Тугоротый? – повторил Фаррелл и увидел, как лицо над ним начинает коробиться и таять, превращаясь в лицо из их детства, мягкое, умное и загадочное, как бледнеет, будто звезда на заре, шрам. Фаррелл закрыл глаза – от жалости и цепенящего чувства благопристойности (я не должен этого видеть, это неправильно) и все-таки ощущение, что Бен возвращается в свое тело, пронизывало его точно так же, как никогда не изменявшее ему, согревавшее его сны ощущение утра, неторопливо скользящего по одеялу.

– Джо, – голос звучал сдавленно и хрипло.

В спину Фаррелла впивался древесный корень, он почувствовал вдруг, как капли пота, соскользывая с кожи, стекают по его волосам, безумно щекотные, как мушиные лапки. Бен неуклюже слез с него, и Фаррелл сел, смахнул со лба пот и сказал:

– Припадки, чтоб я сдох.

Тем же незнакомым голосом Бен произнес:

– Прости.

Фаррелл принялся было отряхивать свою униформу, но вскоре обнаружил, что вместо этого приводит в порядок изодранную, пропыленную одежду Бена и даже пытается сделать что-то с безнадежно затянутым галстуком.

– Он же убить меня мог к чертовой матери, – бормотал Фаррелл, будто брюзгливая нянюшка за работой. – Припадки, а? Чуть до смерти меня не убил.

– Он не признал тебя, – сказал Бен. – Эгиль никого в этом мире не знает. За исключением Зии.

Он неожиданно стал словно бы бестелесным – фигуркой слепленной из медленно пульсирующего пепла – та, заблудившаяся во времени буйная мощь, что несколько минут назад отозвалась на прикосновение Фаррелла, казалось, полностью покинула Бена, унеся с собой все его силы.

Фаррелл сказал:

– Сегодня четверг. В час дня у тебя занятия.

– Да? Ну и как я – справляюсь? – это была шутка из старой комедии, такая же часть их общего прошлого, как музыка или Дежурный Костюм, в котором они давным-давно поочередно ходили на свидания. Бен продолжал: – Наверное, я отправился искать тебя. Не помню. Как ты меня нашел?

Фаррелл рассказал – как, Бен кивнул.

– Ты уже понял, кто такая Брисеида? – по-видимому, он принял молчание Фаррелла за подтверждение. – Прежде на побегушках у Зии состояли грифоны, а то еще пантеры и фениксы. Не сравнить, конечно, с измученной моральными проблемами собакой-истеричкой, но все же Брисеида справляется дай Бог всякому. Дома она всего-навсего заеденный блохами пуфик, но снаружи – глаза и ноги Зии, и далеко не от случая к случаю. Да, старушка Брисеида. Я принадлежу Зие, как и она, так что ей приходится мне помогать, но, надо сказать, Эгиля она боится до икоты. Что, конечно, не облегчает несчастной старой псине жизнь.

Фаррелл, рука которого наткнулась в кармане на забытый пакетик с каштанами, вытащил его и неуверенно протянул Бену. Тот вырвал пакетик из его рук и проглотил каштаны, мучительно стараясь делать это помедленнее.

– О Господи, – сказал Фаррелл. – Погоди, у меня, по-моему, еще несколько штук завалялось в карманах.

Когда и эти каштаны исчезли, Бен поднял глаза и, увидев выражение, с которым наблюдал за ним Фаррелл, без малого весело улыбнулся.

– Эгиль ничего не ест в нашем мире. Одна из тех мелочей, которые невозможно предугадать.

– Давай я тебя нормальным ленчем накормлю, – сказал Фаррелл. – У нас тут есть кафетерий, который все называют «Кладбищем слонов».

Но Бен покачал головой и сказал:

– Не надо, лучше пройдемся. Давай погуляем немного, ладно?

Фаррелл обнял его рукой за плечи, и на мгновение Бен всем телом припал к нему, отдыхая, заставив Фаррелла вспомнить, как спал на руках у Никласа Боннера Джошуа.

Очень медленно они пошли назад по дорожке, которая, обогнув медвежьи клетки, терялась под слоем конфетных оберток. Бен передвигался как-то бочком, неуверенно, Фарреллу пришлось приноравливаться к нему, и они неторопливо продвигались между детских колясок, пожилых пар, школьников, двумя рядами спешивших вослед учителям, и красочных фигур детей постарше, подрабатывавших в зоопарке – эти то и дело срывались с места и замирали, словно стайки тропических рыб. Дорогой Фаррелл и Бен с запинками беседовали о диссертациях, дотациях, факультетском начальстве и переселении душ. Трое мальчишек, подзуживая друг друга, все дальше и дальше наклонялись над рвом, окружавшим львиный загон, и Фаррелл походя шуганул их.

– Он реален, – сказал, наконец, Бен. – Вот что главное. Реальный человек, живущий прямо сейчас в Норвегии, неподалеку от действительно существующего селения, которое называется Хамар. У него есть жена, Ингеборг, трое детей, младший брат, который живет с ними, пятеро невольников – ну да, рабов – четыре вола, четыре лошади и свора злющих собак…

Фаррелл, решительно игнорируя использование Беном настоящего времени, перебил его:

– О каком, собственно, веке речь? Когда все это было?

– Ну, судя по одежде и разговорам, веке в девятом, – в интонации Бена начала проступать преподавательская размеренность, которую невозможно спутать ни с чем. – Они говорят о Харальде Прекрасноволосом как о несомненном короле, так что битва при Хаврсфьорде, когда бы она ни произошла, уже позади. Исландия заселяется, датчане распространились по всему Средиземноморью. Сейчас многие из соплеменников Эгиля уходят с датчанами, тем более, что Шотландия, Ирландия и Оркнеи уже обобраны дочиста. Год восемьсот восьмидесятый, примерно так.

Они стояли в птичнике, перед вольерами африканского марабу и кондора, потрепанных, но все еще зловеще величавых. Фаррелл забрался сюда намеренно – его начальник страдал аллергией на птиц и редко подходил к этому зданию. Бен продолжал:

– Он владеет землей – акров сто, может, немного меньше. Почва истощена, но Эгиль тяжко трудится и потому довольно зажиточен – если говорить о недвижимости, он, вероятно, самый богатый человек в тех краях, не считая ярла, тамошнего властителя. По счастью, с ярлом он в добрых отношениях, они дружат с детства. После сбора урожая оба, как положено викингам, отправляются в набег – сейчас они уже и командуют в походе на пару. Ему лет тридцать восемь, тридцать девять. И еще он замечательный резчик по дереву.

Фаррелл вспомнил гостиную Зии и слепую женщину, которую выманивали из дерева ласкающие поглаживания Зииного ножа. Он сказал:

– А, так это ты о нем диссертацию писал. Я теперь вспомнил твое письмо про него.

– Нет, я писал о самом ярле. Понимаешь, ярл Хамара даже в восемьсот восьмидесятом – личность уже наполовину легендарная, – Бен бессознательно постукивал Фаррелла по плечу, твердыми клевками собранных в щепоть пальцев: он всегда делал так, объясняя что-либо. – Он один из первых союзников Харальда Прекрасноволосого, он да еще ярл Лэйда, и о нем многое известно, потому что он вечно лезет в политику – войны, заговоры, тайные сделки, мятежи, в общем, полный комплект. Самый настоящий буйный мерзавец, но людям он по душе. Скальды только и знают, что слагать о нем новые поэмы и песни.

Он усмехнулся в ответ на взгляд Фаррелла.

– Джо, я ничего не могу поделать, мне приходится говорить именно так. Он жив, этот поразительный проходимец, и в эту самую минуту он продолжает свою сумасшедшую жизнь, затевает очередное надувательство ради одного только чистого удовольствия, ради игры и так будет до скончания его дней. Видит Бог, я бы с радостью переписал диссертацию заново. Я ведь считал его мертвым, а это большая разница.

Фаррелл увидел, что марабу, мягко ступая, направляется к ним, переполняемый жеманной экзальтацией стервятника. Белый в пятнах живот птицы начинал линять, клочья лишайника пристали к большому шелушащемуся клюву – ручки садовой мебели, простоявшей всю зиму под открытым небом – к вздувшемуся красноватому зобу, сморщенному и мягкому, как мошонка. У марабу были изумительно ласковые карие глаза, помещенные в махонькую, голую, прыщеватую голову, похожую формой на согнутый локоть.