Чтение онлайн

Однако даже при подавленной критичности и бурной фантазии очень трудно увидеть в стопроцентном продукте советского воспитания и образования людей, которые хоть каким-то боком были бы причастны к европейской истории, ментальности, культуре и т.п. Сегодняшняя Галиция представляет собой, грубо говоря, провинциальный «совок». Её население – это бывшие крестьяне, в большинстве своём неудачно прошедшие школу советского окультуривания и выродившиеся на чуждом им городском грунте в агрессивную массу рагулей.

Недавно галицийцев откровенно охарактеризовала заместитель мэра Калуша (Ивано-Франковская область), главный врач этого города Виталина Радецкая, которая на совещании работников здравоохранения, очевидно потеряв всякое терпение, заявила: «Вы - генетически недоразвитый регион, цыгане вы немытые и нечёсанные... вы разбиваете себе лбы, когда бьёте поклоны в церкви, а ничего в душе святого у вас нет...». [28]

С Радецкой можно, конечно же, спорить, но факт остаётся фактом, - рагульская масса Галиции в плане элементарной культуры не дотягивает даже до советского уровня, не говоря уже о европейском, поражая своей дикой примитивностью даже киевлян.

Ярким свидетельством этого может быть массовый «свидомитский» психоз во Львове 9 мая этого года. [29] Благодаря видеокамерам мобильных телефонов, мы можем во всех деталях лицезреть, как беснуется и плюётся озверевшая галицийская толпа, как с остервенением бросается на «бусы» со стариками, приехавшими на кладбище почтить память своих погибших товарищей, как эти рагульские «эвропэйци» со злобными ухмылками тыкают пожилым людям в лицо «факи» и учат это делать своих малолетних детей.

Благодаря львовским событиям 9 мая 2011 года весь мир воочию увидел истинный лик «эвропейскойи» Галиции – перекошенную от ненависти харю беснующегося рагуля, готового растоптать всё, что не вписывается в примитивную неонацистскую схему «свидомизма». Это и есть Европа?

А что собой представляет материальная культура «украинского Пьемонта»? Неужели современные галицийцы имеют какое-то отношение к древней архитектуре городов этого региона, созданной немцами и поляками? А разве всё образование, вся экономика, энергетика, вся инфраструктура Галиции – это не наследие советского прошлого, времён «москальськойи навалы»? Что именно создали «сознательные украинцы» Галиции за двадцать лет «нэзалэжности»? Где всё это? Ведь даже те деньги, которые Киев выделял Прикарпатским областям на ликвидацию последствий недавних потопов, тупо растаскивались. Сколько на эти средства было построено дорог, мостов, дамб? Даже в таких архиважных вопросах всецело торжествовал рагулизм.

Отнимите у Галиции 50 лет советской («москальськойи») власти, и вы увидите заброшенную, труднопроходимую «дыру», без экономики и инфраструктуры, с забитым, неграмотным, полудиким населением, «подвинувшемся» на почве ксенофобии и национализма.

Тот очевидный факт, что современная Галиция не имеет никакого отношения к Европе, и не может даже теоретически претендовать на некую «субцивилизационную» сопричастность к Западной цивилизации, позволяет задать вопрос, раскрывающий действительную суть «украинского Пьемонта».

Если Галиция не является частью Русской цивилизации и не имеет никакого отношения к Западному миру, то, что она собой представляет?

Ответ однозначен. Современная Галиция - это лимитроф, территория, находящаяся между сопредельными цивилизационными пластами (Русским Миром и Европой/Западом). При этом данный лимитроф в плане экономики, государственности и культуры представляет собой некую «мёртвую зону», «чёрную дыру» межцивилизационного разлома. Иначе говоря, современная Галиция – это русско-европейская украйна, отделяющая Русский Мир от Западной цивилизации.

Об этом, кстати говоря, свидетельствует и тот факт, что понятие «украйна» [30] (пограничная территория, на которой размещались заградительные казацкие отряды) является смысловым аналогом понятия «лимитроф». Этимология данного слова восходит к поздне-латинскому «limitrophus» - «граничащий с», буквально, обеспечивающий проживание пограничных войск. То есть, говоря «Украина» мы непосредственно подразумеваем «Лимитроф», говоря «Лимитроф», мы имеем ввиду - «Украина».

Именно поэтому, отказавшись от своего исторического названия «Русь» и навесив на своё коллективное «Я» кличку «Украина», мы закрепили за собой уже в самоназвании функцию лимитрофа – пограничной территории, где непрерывно происходит столкновение двух культурных и цивилизационных миров. Лимитроф/Украина – это пространство столкновения, поле боя. А, как известно, на поле боя если и живут, то в блиндажах, под обстрелом, среди руин и недолго.

Что такое «украинскость»?

Здесь возникает следующий фактор, делающий «Большой диалог» Галиции и Малороссии невозможным. А с кем, собственно говоря, нам, жителям Малой Руси, вести этот диалог? С культурно разложившейся, ожлобившейся массой бывших крестьян, заполонивших старые польские города Галиции и помешавшихся на русофобском «свидомизме»? Хотя, быть может, мы просто не видим в них чего-то важного? Не видим чего-то такого, что может одарить нас в случае удачного диалога, чем-то уникальным и неповторимым? Что такое эти «справжни украйинци»? Чем вообще является «украинство» Галиции? Каковы его отличительные черты, придающие ему неповторимую индивидуальность? Чем они, галицийцы («украинцы»), могут быть так привлекательны для нас «неукраинцев», чтобы мы вдруг захотели отказаться от своей «русскости», от своего тысячелетнего русского наследия, чтобы мы возжелали «убить в себе русского» и преобразиться в галицийца («украинца»)?

Недавно это попытался для себя выяснить Борис Акунин. [31] Он даже специально приехал для этого во Львов. Но, побродив по улицам немецко-польско-еврейского Лемберга, он с удивлением констатировал, что данный город не является украинским. Тренированная интуиция писателя уловила полнейшее несоответствие и диссонанс между духом сегодняшнего львовского населения и духом древнего города, нынешние жители которого в нём являются массой флуктуирующих инородных тел, не складывающихся в коллективную душу.

«С самого начала мне привиделась в старом Львове какая-то трудно дефинируемая странность, - признался Акунин, - к тому же смутно знакомая. Побродив по улицам и поглазев на людей, я понял, в чём дело. Этот город построен не предками нынешних жителей. Его строили не для тех, кто там сегодня обитает. Львовяне, которых я видел, – дети и внуки западноукраинских крестьян из окрестных сел и приезжих с востока. А выстроили эту обветшалую, но прекрасную габсбургско-пилсудскую фантазию немцы, поляки и евреи. Их никого здесь больше нет. Одних убили, других выслали, кто-то сам уехал. Осталась только ностальгия по прошлому, которой Львов переполнен до краев – на мой вкус, даже слишком, во вред дню сегодняшнему».