Чтение онлайн

Мария отошла от растерзанной лошади. Странно, размышляла она, я думаю о чём угодно, но только не о предмете расследования. Что здесь происходит, в конце концов? Слухи, рыбацкие выдумки, сомнительные свидетельства… Ничего конкретного. Утопленник? Гримаса? Если кто-то думает, что все покойники приветливо улыбаются, тот глубоко ошибается. Выпал из лодки, одежда тянет на дно, испугался – мало ли. Есть информация: он в лодке был не один. Где остальные? Где лодка? У нас нет людей, нет водолазов. Получается, будем ждать – может, море само поделится своими тайнами. Так не бывает.

Сбивает с толку, рассуждала Мария, путаница в свидетельствах. Часть из них связана с морем, часть – с сушей. Если принять это все, хотя бы отчасти, всерьёз, то речь идёт о земноводном, о рептилии. Крокодил? Теоретически – да. Но – среда обитания? На пару недель, на месяц его, может, и хватило бы. Но далее что? Он погибнет. И крокодил не охотится на берегу и, тем более, суша для него не место для пиршества. Гигантская змея анаконда… Сколько бы о ней не сочиняли сказок, на суше она тяжела, медлительна и потому как охотник беспомощна. И опять – среда обитания? Здесь не Амазонка и не Ориноко.

Может, все проще – это люди создают, как говорил товарищ Смагин, громкие прецеденты, способствующие распространению панических слухов, поддерживающие легенду. Но – мотив? Местные заметного страха не испытывают, чтобы породить это чувство, необходимо ох как постараться. И зачем? Приезжие все эти истории не знают, если знают, относятся к ним, как к сказкам местного розлива, и, похоже, жители прибрежных посёлков не горят желанием делиться с ними опасными особенностями местных достопримечательностей. Получается, в разжигании панических слухов никто не может быть заинтересован.

Мария посмотрела на убитую лошадь. Что же остаётся? Согласиться, что такие повреждения мог нанести медведь, и только медведь? Больше некому. Смагин, правда, предупреждал об опасности однозначных скоропалительных выводов. Однако есть основания предположить, что это именно тот случай, когда ответ прост и фантазии неуместны. Это основная версия – земная. А море? Голова кругом. Всё остальное – домыслы, они так и останутся таковыми, если… Если учёные не помогут.

Странно – не дремучий лес, не тайга, думала Мария. Какие тайны? Здешние места более для отдыха, праздника подходят. Для отдыха – не роскошного, ленивого и праздного, нет, для отдыха доступного всем. Все – не только избранные! – имеют право посетить хоть раз в жизни этот великолепный край. Этот визит не изменит, не может сильно изменить человека – если только придаст немного сил, взбодрит. Но человек, познакомившийся с этими красотами, захочет изменить жизнь к лучшему и непременно изменит.

С утра Маше и Михаилу удалось посмотреть, как запускают свои рукотворные модели планеристы. Двое ребят, лет по пятнадцать, соорудили такое, что и поверить трудно, если б не видели собственными глазами. Из деревянных реек, бумаги, ткани, толстых и тонких ниток было построено что-то среднее между детским змеем (и тут змей!) и большой этажеркой с крыльями и хвостом, похожим на ласточкин. На обоих крыльях красной краской написало название летательного аппарата – «кондор».

За скромными и смелыми попытками победить земное притяжение наблюдало десятка полтора зевак из местных. Любопытство их было вполне понятным: не каждый день можно увидеть, как рукотворные сооружения, в большинстве своём сварганенные молодыми ребятами из подручных материалов, ныряют с обрыва в воздушный океан и затем, подхваченные невидимыми течениями, взмывают над зрителями и уверенно парят, набирая высоту.

Среди зрителей выделялся мальчонка лет десяти в потрёпанной одёжке и нездоровым взглядом. Мария поняла: мальчик явно не в себе. Он постоянно крутился на месте, приседал, несколько раз приближался к могучему «кондору», протягивал руку, но прикоснуться боялся. «Бо-ой, к-ой б-ой да-он, не с-ный!» – подбадривал он сам себя, но последний шаг сделать не решался. Мария подошла к мальчику постарше, взяла его осторожно за руку, наклонилась к нему и тихо спросила, указав на беспокойного болельщика: «А это кто?» Мальчик отреагировал вполне адекватно, осторожно приблизился к девушке и тихо пояснил: «Это наш, местный. Умом он помешался в прошлом годе, жалко его. Он у нас живописец… Море рисует, дома, чаек, лошадей… всё рисует».

Один из ребят-конструкторов водрузил на себя воздухоплавательное сооружение, не имеющее ни кабины, ни места для пилота – ноги на земле. Второй вцепился в хвост. Глаза горят, полны чувством ожидания победы. Команда «вперёд», и ребята, спотыкаясь, побежали вниз по склону навстречу спасительному восходящему потоку. Мария и Михаил замерли: неужели полетит? Этажерка взлетела на пару метров и, развернувшись на девяносто градусов и задрав хвост, упала. Пилот был более расстроен, чем напуган – столько трудов! Напарник его успокаивал. По лицам аэронавтом было видно: главная задача – взлететь! – выполнена. Это было утром…

Сеулин оторвал взгляд от останков животного, посмотрел на небо и слега растерялся: огромная чайка грациозно чертила небо. Чертыхнулся, присмотрелся – планер. Красавец. Утром на старте его не было. Неужели так быстро собрали? Говорят, скоро здесь пройдут соревнования по воздухоплаванию, лучшие советские аэронавты соберутся. Не рано? Нет, не рано. Если тянуть – ничего с места не сдвинется. Когда в библиотеке копался, прочитал: это место самой природой создано для полётов планеров. Для чего ещё создано природой это место? Что ж здесь происходит? Всегда думал, что сказки они – народные, из уст в уста передаются. Оказалось, ошибался. И в газетах, и в журналах – перелистать много пришлось – говорится об этом тайном гаде. И не понятно: то большая змея по суше ползает, то дракон овец ворует, то огромный змей в море за дельфинами охотится. А этот капитан, с подводной лодки… И почему капитан? Если подлодка военная, значит, командир. 1915 год – как же это давно! Он увидел жуткое существо. Что значит – жуткое? Животное, оно и есть животное. А если большое, значит, большое животное – видно лучше, можно рассмотреть, затем описать. Расстояние? Капитан, который командир, сообщил два кабельтова. Это триста шестьдесят метров. Немало. Ночь опять же, хоть и лунная. Смотрел в бинокль. Морской бинокль – штука серьёзная. Но много ли через него ночью рассмотришь? Вопрос.

Сеулин вспомнил случай. Был он в дозоре. Ночь прошла спокойно, светало. Даже где-то далеко петухи зарю звали. И вот в этом полумраке смотрит он на возвышенность, где удачно расположился пулемётный расчёт, то есть, свои там. И видит, как ползёт вниз с горки огромный английский танк. И все видно – башни, пулемёты. Тревога? Но что-то не то – тихо. Взял бинокль, посмотрел – танк, но какой-то чудной, движется как бы вразвалочку, перегибается, расплывается. Тряхнул головой, протёр глаза – нет танка. Стадо коров ползёт в низину. И что поразило – тихо. И чуть позже стало слышным мычанье да сиплые окрики пастуха. Не стал никому рассказывать об этом случае ни тогда, ни позже. И медработникам из комиссии, когда в УРР переводили, ничего не сказал. А то у них разговор короткий. А, контузия? А-а, танк вам привиделся? А какой ныне год, какой ныне день? Все с вами ясно, товарищ Сеулин…

И куда эту лошадь? Осмотреть и закопать? Так уже осмотрели. В Феодосию? А там куда? Товарищ Смагин ездил на биостанцию. Приехал повеселевший, в хорошем настроении. С чего тут веселиться? Странный он какой-то. И с Машей о чём-то долго беседовал. Она молчит, я тоже. Я не в обиде – так положено, так всем будет лучше. Видно, известия хорошие там, на биостанции получены. И вот что интересно: выходит, и царская наука морю и живности, в ней живущей, внимание уделяла. Работала для пользы общей, народной получается. И сейчас работает для общего блага. Значит, не все там, в том режиме, было прогнившее и бесполезное. Повнимательней надо быть, как бы в запале дров не наломать. Если польза есть, зачем ломать? Подправить, озадачить, кадрами надёжными обеспечить – и пусть далее работает. Кому плохо?

В доме горит свет, на улице почти ночь. Виктор видит себя в оконном стекле, как в зеркале. Соглашается – зрелище, скажем так, не очень. С удивлением констатирует: дома одному не страшно. И на улице не страшно. И в окно смотреть не страшно – и со светом, и без оного. А вот если жалюзи опустить, нехорошее чувство зарождается: кто-то через щёлки пытливым и недобрым глазом… Потому он и не опускает.