Чтение онлайн

Так Лера грустно думала о том, что теперь происходило в ее жизни, и внимательно смотрела на массивные столетние камни, кое-где проросшие чахлой растительностью, любовалась монументальными формами простого и строгого дорического ордера, отражающегося в мутной водной глади неширокой Мойки. Смотрела, словно, надеялась, что их молчание подскажет ответ на ее постоянные, становящиеся уже мучительными сомнения. Но тяжелые камни безмолвствовали тем же выразительным безмолвием, что, видимо, и в прошлые столетия.

Наступившая вечерняя тишина и приятное легкое тепло приближающей белой ночи постепенно, почти чувственно обволокли тело, принеся хотя бы видимость умиротворения. Тишину позднего вечера нарушали лишь звуки редких трамваев и легковых машин, проезжающих не вдалеке, по мосту, имеющему интригующее название «Поцелуев». Такое затишье в центре Петербурга, неподалеку от никогда несмолкаемого парадного шума Невского проспекта всегда завораживало, казалось необходимым, а часто просто спасительным. Ей показалось, что она здесь совершенно одна. Одна в огромном, вдруг, опустевшем каменном городе. И никого, никого нет кругом, нет в целом мире. Казалось, все неприятности и проблемы, привносимые людьми, начали отдаляться. Лера никогда не пугалась одиночества, быть может, потому, что и не была никогда по-настоящему одинока. Напротив, ей казалось, что, только оставаясь с самой собой, она немного отдыхает, черпает то ли в себе, то ли в тишине, которая была для нее уже равнозначна покою, необходимые силы. Так она рано открыла для себя пути наиболее легкого обретения равновесия, научилась укрываться в тишине от пришедших, всегда кажущихся в юности неумолимыми, конфликтов жизни.

И она вновь, с грустной улыбкой, мимолетно скользнувшей по ее чуть припухшим, все еще немного детским губам, вспомнила, как тогда, лет семнадцать тому назад, ребенком проходила здесь вместе с матерью. И, видимо, впервые, по крайней мере, так отпечаталось в ее пробуждающейся в ту пору памяти, увидела величественную арку. Вспомнила, как она ее тогда поразила, с каким детским восторгом она на нее смотрела, зачарованно разглядывала, не хотела никак уходить, словно попала, наконец, в долгожданную сказку. И сквозь напластования прошедших лет, за которые она выросла и превратилась в красивую двадцатидвухлетнюю девушку, ей, вдруг, вспомнилось, как к ним тогда подбежали веселые и совсем взрослые, по ее тогдашним представлениям, дети со школьными ранцами-портфелями. Они также восторженно смотрели на арку, показавшуюся ей тогда волшебной. Потом те большие девочки в школьной форме обратились к ее матери и стали говорить о том, что у нее очень, ну просто очень красивая малышка. И все то, что они, галдя и перебивая, друг друга тогда произносили, также осталось навсегда в ее памяти. Так же, как и то, что стоящий рядом с ними мальчик-подросток, наверное, их одноклассник, негромко и застенчиво сказал:

– А какие у нее необыкновенные огромные глаза! Как у красивой фарфоровой куклы!

– Нет, мальчик. Она не кукла. Эта моя маленькая и самая любимая девочка на свете, которую зовут Лера.

И она подумала, что, видимо, с той фразы, сказанной совсем незнакомым мальчиком, ей стало казаться впоследствии, что она и в самом деле необыкновенно красива. То есть теперь ей пришлось признать, что думать о собственной внешности она начала очень рано. Девушка улыбнулась своим далеким впечатлениям, пытаясь найти в них, что-то, успокаивающие, приятное, способное развеселить и поддержать. Ей вновь остро захотелось чего-то неизменного, навсегда остающегося с ней, несмотря на очевидную изменчивость взрослого мира. Мира, который не всегда принимал ее одинаково восторженно.

– Вам здесь очень нравится? – раздался, вдруг, тихий, спокойный мужской голос, непонятно откуда прозвучавший на этой совершенно пустой вечерней набережной. – Вы так давно уже здесь стоите.

Она удивленно отвлеклась от своих нерадостных размышлений, обернулась, резко встряхнув густой, длинной, темной челкой, и посмотрела в ту сторону, где, казалось, еще секунду тому назад никого не было. Рядом с ней теперь стоял молодой, но уже слегка начинающий лысеть мужчина. Стоял и внимательно смотрел на нее, совершенно и не заметившую как он к ней подошел. Все это ее крайне неприятно поразило. Лера недоуменно, искренне не понимая, зачем он здесь, что делает, и какое имеет право ее разглядывать и с ней пытаться говорить, пожала плечами. Минуту спустя она весьма раздраженно все же ответила ему, надеясь дать понять, что хочет остаться одна:

– Почему Вас это, собственно говоря, интересует?

– Я очень люблю это место, как ни странно, больше других в городе, люблю его с самого своего раннего детства, вообще, сколько себя помню, – тихо продолжал он тем временем, словно, не обратив никакого внимания на прозвучавшие в ее голосе интонации явного неудовольствия, вызванного его внезапным для нее появлением.

Они стояли молча еще какое-то время, вероятно, достаточно продолжительное. По крайней мере, ей, может быть в силу охватившего ее легкого смущения, так показалось. Несмотря на внезапное и ненужное появление постороннего человека, она отчего-то не отходила. Продолжа упрямо стоять рядом с ним, словно назло ему, а, быть может, себе. И все происходящее, отчего то, напомнило ей, неожиданно, детскую игру в «гляделки», когда два участника садились напротив и смотрели в упор друг на друга. Проигрывал тот, кто первый не выдерживал и моргал. Она всегда побеждала. Вспомнив давнюю, полузабытую теперь игру, Лера чуть улыбнулась.

– Как ни странно, я тоже с детства, – произнесла, вдруг, неожиданно, для самой себя совершенно спокойно и миролюбиво. – Иногда бываю здесь, правда, в последние года три очень редко, видимо становится некогда, – добавила, словно немного подумав о чем-то своем.

Потом они снова надолго замолчали. Стояли, облокотившись на невысокие чугунные перила, задумчиво и неотрывно глядя на огромную лаконичную арку, возвышающуюся напротив и отражающуюся темным силуэтом в мутной воде протекающей неширокой реки. В мощном ее пролете виднелся, какой-то иной, сокрытый мир, где узкая протока, извиваясь между пустынными, казалось, островами, терялась в их извилистых берегах. И виднелся тот кусочек Петербурга, куда нет никому, никогда, никакого доступа. И это усиливало царившую здесь всегда атмосферу некоей таинственности, словно напоминая, что еще очень многое им не известно и, может быть, это ускользающее знание и делает город не понятым до конца. И вместе с тем неожиданно возникало чувство, какой-то непонятной избранности и причастности тому, о чем другие и не догадываются вовсе. А вслед за ним появилось и, показавшееся уже окончательно странным, ощущение сопричастности друг другу, какой-то очень близкой, почти связующей родственности.

Не знакомясь друг с другом и не о чем не сговариваясь, не обсуждая возможных планов на наступивший вечер, они неожиданно отправились бродить по окрестным улицам, примыкающим к этой части набережной, которые стали тихими и почти пустынными в столь поздний час. Шли не торопливо, внезапно, доверившись, друг другу. Не торопясь, пересекли великолепный простор Театральной площади, который уже покинули последние театралы и случайные прохожие. Миновали торжественное великолепие Мариинского театра и строгость, расположенной напротив консерватории, прошли к небольшому зеленому скверу и сквозь него к пышному, барочному, пяти-купольному Никольскому собору. Постояв возле нарядной голубой церкви, выстроенной в блистательную эпоху расцвета русского барокко, обогнули ее, подошли к стройной изящной звоннице, возвышающейся неподалеку. Обойдя ее, неторопливо направились вдоль Крюкова канала, вдоль, нависшего над его водами, заднего фасада Мариинского театра, отчего-то обратно, снова к месту их первой, совершенно случайной встречи.

Она, историк, на протяжении пяти университетских лет уверовавшая в отсутствие в мире случайностей, усмехнулась про себя, и подумала, что на самом деле весь этот мир – сплошная нелепая случайность. И из открытого полуциркульного окна невысокого старинного дома, что напротив театра, в это время донеслись негромкие, стремительные и воздушные звуки концерта № 2 соль минор «Лето», написанного некогда итальянским композитором Антонио Вивальди. И ее душа, услышавшая эти бесконечно любимые звуки, устремилась снова ввысь, вслед за трепетной, виртуозной скрипкой музыканта.

– Я здесь неподалеку жила раньше. В детстве, когда была совсем маленькой, – задумчиво, словно, обращаясь лишь к самой себе, произнесла Лера. – Потом мы переехали в другой район, где я ничего, никогда не смогла полюбить, – добавила доверчиво, помолчав минуту, на протяжении которой он сохранял внимательное молчание.

– А я живу здесь неподалеку, до сих пор, – ответил незнакомец, ставший, отчего-то, в ту ночь ее спутником. – И все здесь, конечно, очень люблю. По-моему, нельзя не любить эту часть города. А сегодня, кстати, как Вы здесь оказались? – Добавил он, взглянув на идущую рядом с ним хрупкую девушку.

– Бродила по городу после экзамена и как-то оказалась здесь, захотелось просто постоять, отдохнуть в тишине от суеты, шума, машин, от всего.

– Где же Вы учитесь?

– В этом году заканчиваю Университет. Исторический факультет. Буду никому ненужным, редким специалистом по последним дням Византийской Империи, – усмехнулась Лера.

Так, продолжая молча идти по набережной узкого Крюкова канала, они снова вышли к Мойке, к Новой Голландии – первому месту их встречи. Здесь она уже решила проститься с ним, но, опередив ее, явно уставшую за долгий, напряженный и нервный день, он, глядя, как-то робко, почти просительно и от того неприятно и совершенно неприемлемо для нее, смелой, решительной, свободолюбивой и отчасти жесткой по характеру, вдруг, снова своим тихим голосом сказал: