Чтение онлайн

Предложенный ленинградской "Неве" вариант "Хромой судьбы" уже содержал в себе "Гадких лебедей". Впрочем, из этой первой попытки ничего путного не получилось. Я, разумеется, рассказал (обязан был рассказать!) историю "Лебедей" главному редактору журнала, и тот пообещал выяснить ситуацию в обкоме (1986 год, самое начало, перестройка еще пока только чадит и дымит, никто ничего не знает, ни внизу, ни на самом верху, все возможно - в том числе и мгновенный поворот на сто восемьдесят градусов). Видимо, "добро" получить ему не удалось, "Хромая судьба" вышла без Синей папки, да еще. вдобавок основательно покуроченная в тупых шестернях бушующей вовсю антиалкогольной кампании имени товарища Лигачева.

Но уже в 1987-м журнал "Даугава" рискнул напечатать "Лебедей" (пусть даже и под ублюдочным названием "Время дождя"), и ничего ужасного из этого не проистекло - небеса не обрушились и никакие карающие молнии не ударили в святотатцев: времена переменились наконец, и ранее запрещенное сделалось разрешенным. И - о смех богов!
– сделавшись разрешенным, запрещенное сразу же стало всем безразлично. Так что и появление в 1989 году полного текста "Хромой судьбы" в великолепном издании ленинградского отделения "Советского писателя" не произвело ни шума, ни сенсации и вообще вряд ли даже было замечено читающей публикой. Новые времена внезапно наступили, и новый читатель возник - образовался почти мгновенно, словно выпал в кристаллы перенасыщенный раствор, - и возникла потребность в новой литературе, литературе свободы и пренебрежения, которая должна была прийти на смену литературе-из-под-глыб, да так и не пришла, пожалуй, даже и по сей день.

Нам хотелось написать человека талантливого, но безнадежно задавленного жизненными обстоятельствами, его основательно и навсегда взял за глотку "век-волкодав", и он на все согласен, почти совсем уже смирился, но все-таки позволяет иногда давать себе волю - тайно, за плотно законопаченными дверями, при свечах, потому что, в отличие от булгаковского Максудова, отлично знает и понимает, что сегодня, здесь, сейчас, можно, а чего нельзя и всегда будет нельзя... Феликс Сорокин представлялся нам этаким "героем нашего времени", и, может быть, он и был таковым в каком-то смысле, но вот время - прямо у нас на глазах!
– переменилось, а вместе с ним и многие-многие наши представления, и героями стали совсем другие люди, а наш Феликс Сорокин как тип, как герой канул в небытие - во всяком случае, мне очень хочется на это надеяться.

А вот у романа его, у "Гадких лебедей", по-моему, актуальность отнюдь покуда не пропала, потому что проблема будущего, запускающего свои щупальца в сегодняшний день, никуда не делась, и никуда не делась чисто практическая задача: как ухитриться посвятить свою жизнь будущему, но умереть при этом все-таки в настоящем. И чем стремительнее становится прогресс, чем быстрее настоящее сменяется будущим, тем труднее Виктору Баневу оставаться в равновесии с окружающим миром, в перманентном своем состоянии неослабевающего футурошока. Всадники Нового Апокалипсиса - Ирма, Бол-Кунац и Валерьяне - уже оседлали своих коней, и остается только надеяться, что Будущее не станет никого карать, не станет никого и миловать, а просто пойдет своей дорогой".

В "Гадких лебедях" Будущему дали пойти своей дорогой - точнее, не смогли ему в этом помешать. И Виктору Баневу с Дианой осталось только наблюдать, как это Будущее вступает на территорию, оставленную в панике бежавшим Настоящим. Впоследствии нечто подобное АБС назовут "вертикальным прогрессом" - когда появятся "Волны гасят ветер" и идея Странников, точнее - люденов, покидающих Землю в своем "вертикальном" развитии. А затем в заочную дискуссию со Стругацкими вступит тогда еще начинающий красноярский писатель, а ныне - автор бестселлеров, заполнивших книжные лотки по горизонтали и вертикали, Александр Бушков.

В самом начале 90-х годов появится его повесть "Великолепные гепарды", где тоже будут действовать "аномальные дети", именуемые "ретцелькиндами". Но там с этими детьми будут поступать вовсе не так, как в "Гадких лебедях", - и будут не созерцать приход Будущего, а активно этому приходу противодействовать. И, по традиционной для Бушкова логике "добра с кулаками", ретцелькиндов насильно вывезут в разные стороны из города причем поодиночке, ибо два и более ретцель-ткинда способны превращать в свое подобие окружающих детей, один же - постепенно теряет свои чудесные свойства. И все это будет происходить на фоне (опять же, типичных для Бушкова) приключений главного героя - полковника некоей Международной Службы Безопасности Антона Кропачева по прозвищу Голем (кстати, одного из героев "Гадких лебедей" тоже зовут Голем, хотя роль у него, мягко говоря, иная), борящегося с наступлением Чужого из всех своих полковничьих сил, успевая при этом покорять женщин, поддерживать друзей и устрашать врагов.

Конечно, это - принципиально иная этическая конструкция, чем у братьев Стругацких. Которую короче всего можно определить как "Если враг не сдается - его уничтожают". Есть "мы", которые по определению - добро, и есть "они", которые по определению - зло, враждебные нам и подлежащие уничтожению огнем и мечом без сомнений и колебаний. Характерная фраза героя Бушкова: "Чем большим разумом наделено создание, служащее злу, тем быстрее оно должно быть уничтожено". Куда уж тут морали героев "Гадких лебедей" или "Жука в муравейнике"!

Сам БНС определяет эту этику как "этику незрелого ума". Этику малого опыта. Эмбрион этики, из которого может вырасти этика носителя разума, а может ничего не вырасти. Этику, свойственную людям молодым, по-настоящему не битым жизнью, и дурно воспитанным - в том смысле, что не существует у них сопереживания чужой боли, и чужому горю, и чужой смерти. Того сопереживания, которое для АБС - естественно. И которое отличает их от авторов "супербестселлеров", о которых через десяток лет вспомнят разве что библиофилы...

"ГРАД ОБРЕЧЕННЫЙ" (1975)

К пониманию "Града обреченного" надо идти долго - не такая это вещь, чтобы сразу раскрыть перед читателем свою суть и свои секреты. Помню как сейчас публикацию первой книги ГО в журнале "Нева" в 1988 году - журнал этот тогда был одним из наиболее читаемых и наиболее почитаемых. И не то чтобы оппозиционным, но - проникнутым типичным для конца 80-х мягким вольнодумством.

Тоща еще не позволялось сомневаться - но уже позволялось обсуждать. Еще не позволялось пересматривать - но уже позволялось рассматривать с другого ракурса. Егце не позволялось посягать на основы - но уже позволялось строить на этих основах не то, что полагалось строить прежде. Тогда были популярны апелляции к "истинному Ленину", спектакли типа "Перечитывая заново" и "Синие кони на красной траве" и фильмы типа "Покаяние", а вершиной свободомыслия считались статьи Гавриила Попова в "Науке и жизни" и Николая Шмелева и Андрея Нуйкина - в "Новом мире". А уж когда вышла (в начале 1989 года) знаменитая, а нынче - почти совершенно забытая статья Сергея Андреева в "Неве". "Структура власти и задачи общества" - автора немедленно выдвинули в народные депутаты СССР на первых свободных выборах...

"Град" пал на благодатную почву - поскольку прекрасно "встраивался" именно в эту атмосферу. Встраивался в те времена, которые АБС охарактеризуют впоследствии как "дьвольски многообещающие, но и какие-то неверные, колеблющиеся и нереальные, как свет лампады на ветру". "Град" смотрелся и как потрясающе актуальный роман, и как только что написанный. Пройдет несколько лет - и мы узнаем, что на самом деле он был создан почти полтора десятилетия назад...

Комментарий БНС:

Впервые идея "Града" возникла у нас еще в марте 1967 года, когда вовсю шла работа над "Сказкой о Тройке". Это было в Доме творчества в Голицыно, там мы регулярно по вечерам прогуливались перед сном по поселку, лениво обсуждая дела текущие, а равно и грядущие, и во время одной такой прогулки наткнулись на сюжет, который назвали тогда "Новый Апокалипсис" (о чем существует соответствующая запись в рабочем дневнике). Очень трудно и даже, пожалуй, невозможно восстановить сейчас тот облик "Града", который нарисовали мы себе тогда, в те отдаленные времена. Подозреваю, это было нечто весьма не похожее на окончательный мир Эксперимента, достаточно сказать, что в наших письмах конца 60-х встречается и другое черновое название того же романа - "Мой брат и я". Видимо, роман этот задумывался изначально в значительной степени как автобиографический.