Чтение онлайн

А мне все - порнограф да порнограф, самый скандальный, о, как мне это надоело! Звонят различные журналисты, и все опять двадцать пять, да что такое маньеризм, да почему соединили, да кто на выставку ходил в Берлине, а для какой публики в Петербурге, все одно и то же, одно и то же. И вдруг:

– А какое отношение ваша выставка имеет к порнографии и гомосексуализму?

– ДА НИКАКОГО!!!
– в ярости ору я чистую правду, с ума все посходили, что ли, в зрелом возрасте никто не знает, что такое порнография, столь невинна вся пресса, а с ней и весь народ? Про выставку Рубенса вы будете спрашивать, какое она отношение имеет к гетеросексуализму? Никакого отношения большие художники ни к какому сексуализму вообще не имеют, сколько бы их ни использовали в альбомах эротики. Поиски жареного - это ваши проблемы, не художников. Искусство имеет отношение к Сексу в той же степени,, что и к Космосу. Неужели непонятно, что «Проклятые» Голциуса, так же как и «Томас» Мэпплторпа, это тоска по полету во Вселенной и провозглашение его героической обреченности? Протрите глазки, если про искусство пишете, а не выискивайте на картинке член, занимая ум читателей его замерами. Для подобных занятий есть магазины для взрослых, ваши же журналы периодически публикуют их адреса.

Но нет, совершенно неуемна Россия в своей половой недоразвитости. Одна питерская газета договорилась до того, что «...случай с Мэпплтор-пом - сознательный эпатаж. В его творчестве затрагивается столько табуированных тем. Смерть Мэпплторпа от СПИДа - событие из этого же ряда?». Милая газета, любая смерть - трагическое переживание индивидуального Апокалипсиса, с которым рушится весь мир, от СПИДа ли, от гильотины, инфлюэнцы или океанского тайфуна. И говорить, что смерть от СПИДа - эпатаж, да еще в стране, где от этой болезни умирают сотни и тысячи,, так как у правительства нет денег на то, чтобы снабдить больных уже существующими лекарствами, это уж слишком... Пио-нэры, идите в жопу!

ВСЕ И НИЧТО, ИЛИ ЗАМЕТКИ

ПОСЛЕ ПРОЧТЕНИЯ КНИГИ Е. АНДРЕЕВОЙ «ИСКУССТВО XX ВЕКА»

В Петербурге, по дороге на Южное кладбище, есть удивительное место, чей вид поражает мысль и взгляд быть может не меньше, а даже и больше, чем избитые туристические красоты этого города - Дворцовая площадь, Летний сад, Марсово поле - и прочие культурные и исторические достопримечательности. Безбрежное пространство расстилается как вечность, покрытое множеством предметов, собирающихся в пирамиды, напоминающие о лучших произведениях Ансельма Кифера, величественных и мрачных, как самоощущение искусствоведа в начале XXI века, после того как тысячи раз была диагностирована смерть искусства, и ничего от него не осталось, кроме как профессии, все еще его, искусство, изучающей. Над пирамидами поднимается легкий дымок от огня, пытающегося, но не способного пожрать грандиозные нагромождения памяти, и вялые белесые клубы томительно застилают небо прозрачной и меланхоличной дымкой, смягчающей свет петербургского солнца, и без того светящего лишь в меру своих возможностей и ни на один люкс не больше. От созерцания этой картины, похожей на все пейзажи после битвы, вместе взятые, по телу и разуму пробегает приятная дрожь, она же - болезненная судорога, в общем, то, что так гениально описал Стерн, ибо то, что дает жизнь, дает и смерть одновременно. Дриппинг Джексона Полдока и прожженная фанера Ива Кляйна, липстик Оль-денбурга и уорхоловская банка из-под супа, дю-шановское велосипедное колесо и лампочки Джеффа Уолла, безголовые куклы Синди Шер-ман и веревки Евы Хессе, туалеты Кабакова и коврики Тимура Новикова - все сливается в единую величественную панораму, в великое ВСЕ, оно же - НИЧТО. Над кучами парят прекрасные белые чайки - бачые, белые, как Христовы невесты, - и с печальными, душераздирающими, мелодичными, как музыка Кейджа, криками что-то колдуют над побоищем, время от времени вороша пирамиды изящной лапкой, что-то рассматривая, что-то откладывая, что-то поклевывая, что-то повертывая. И вдруг, неожиданно, прекрасная чайка срывается с места, унося в клюве НЕЧТО, и оглушительное, нежное и шумное хлопанье крыльев отдается в ушах аллюзией на Барта, Лакана, Дерриду и Розалинду Краус. Что несет она в своих изящных, как удар хлыста или иероглиф непознаваемого, лапках? Выставку «Высокое и Низкое: Современное искусство и популярная культура» в МоМА, Нью-Йорк, или вышедший в 1993 году в Москве первый номер «Художественного журнала»? Американский журнал «Possibilities» с манифестами Поллока и Ротко или смерть -Клемента Гринберга? Прием в НАТО государств Центральной и Восточной Европы или полет Юрия Гагарина? Нет сомненья - что-то нужное, важное, большое, и медленный, но сильный ее полет завораживает, заколдовывает, и долго-долго, напряженно вывернув шею, можно следить за уверенными взмахами широких крыл, пока птица не растает в серебристом свете сумеречного северного солнца.

Я не буду говорить, что целовал землю, по которой ты ходила... Тебя не надо убивать. Не склоняйся к столу. Ты так утомилась! Отдохнула бы... отдохни! Подними голову. Ты - чайка... Не то. Ты - писатель. Ну да! Не слушай смех Аркади-ной и Тригорина, не слушай, останься на месте, не смотри в замочную скважину. И он здесь... Возвращайся. Ну да... Ничего... Да... Он не верит в искусство, в современное искусство, все смеется над твоими мечтами, и мало-помалу ты тоже перестала верить и пала духом... А тут заботы любви, ревность, постоянный страх за маленького.. Ты стала мелочною, ничтожною, писала бессмысленно... Ты не знала, что делать с руками, не умела положить пальцы на клавиатуру компьютера, не владела голосом. Никто не понимает этого состояния, когда чувствуешь, что пишешь ужасно. Ты - чайка. Нет, не то... Помните, у" они подстрелили чайку? Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил... Сюжет для небольшого рассказа. Это не то... Не три себе лоб. О чем это ты? Я говорю о современном искусстве. Теперь уж ты не так... Ты уже настоящая писательница, ты пишешь с наслаждением, с восторгом, пьянеешь от текста и чувствуешь себя прекрасной. А теперь, хоть ты и живешь здесь, и все ходишь пешком, и даже ездишь в метро, все ездишь и думаешь, думаешь и чувствуешь, с каждым днем все растут твои душевные силы... Ты теперь знаешь, понимаешь, что в твоем деле - все равно, мыслишь ты или пишешь - главное не слава, не блеск, не то, о чем мечтают другие, а умение терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Веруй в Дюшана, Поллока, Кляйна, Кабакова и Тимура Новикова, веруй в Барта, Лакана, Дер-риду и философию Энди Уорхола, веруй в Бод-рийяра, ЛеВитта, Рестани и Челанта, веруй в Ро-залинду Краус, Риту Тупицыну, Мону Хатум и Юлию Кристеву. Веруй в дискурс, парадигму, им-плицитность, фаллодизайн, репрезентацию и амбивалентность модернизма-как-нелинейного-нерационального-смысла. Ты веруешь, и тебе не так больно, и когда ты думаешь о своем призвании, то не боишься жизни.

Ты нашла свою дорогу, ты знаешь, куда идешь, а все остальные носятся в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно. Они не веруют и не знают, в чем их призвание.

Ты - чайка... Нет, не то... О чем я? Да... Бод-рийяр... «Чем дальше заводит нас безудержная тяга к "правдивости" пола, к полнейшему разоблачению сексуальной функции, тем глубже мы втягиваемся в пустую аккумуляцию знаков... Вся наша культура тела, включая сюда способы "выражения" его "желания", всю стереофонию телесного желания, - отмечена неизгладимой печатью монструозности и непристойности...» «И да поможет господь всем бесприютным скитальцам...» Ничего. Не рыдайте.

Ничего, мне легче от этого... Я уже два года не плакал. А вчера поздно вечером я дочитал книгу «Все и Ничто». Всю, все пятьсот десять страниц, даже сообщение о ТОРГОВОМ ДОМЕ «Гуманитарная Академия», располагающееся на пятьсот одиннадцатой. Оно там помещено. Я заплакал в первый раз после двух лет, и у меня отлегло, стало яснее на душе. Видите, я уже не плачу. Возьмите меня за руку. Итак, вы стали уже писателем... Вы писатель, я - читатель... Попали и мы с вами в круговорот... Жил я радостно, по-детски - проснешься утром и запоешь; любил вас, мечтал о славе, а теперь? Завтра утром лететь в Лас-Вегас в бизнес-классе... с мужиками, а в Лас-Вегасе образованные купцы будут приставать с любезностями. Груба жизнь! Нет, все-таки ты - чайка...

И пусть меня обвинят в сексизме, но нет ничего на свете лучше, чище и восхитительней русской женщины... Княгиня Ольга, Анна Ярославна, Марфа Посадница, Татьяна Ларина, Бетси Тверская, Лизавета Смердящая, Зинаида Гиппиус, Маргарита Тупицына, Ольга Чернышева и Ольга Тобрелутс... Они, именно они открывают глаза на все сложности эпохи, они раздвигают горизонт, они воплощают духовное горение и все лучшее, что только есть в душе, в русской душе, полной мировой отзывчивости... Как гол, как скушен, как бездарен был бы мир без них, - они придают миру и знаковость, и чувственность. Ведь без них ничего бы не оставалось, как только вздохнуть еще глубже и поскорее поспешить проститься, потому что едешь по весьма важному делу, и сесть в кибитку. Тощие лошади, известные в нашем Миргороде под именем курьерских, потянутся, производя копытами своими, погружающимися в серую массу грязи, неприятный для слуха звук. Дождь льет ливмя на жида, сидящего на козлах и накрывшегося рогожкою. Сырость пронимает насквозь. Печальная застава с будкою, в которой инвалид чинит серые доспехи свои, медленно проносится мимо. Опять то же поле, местами изрытое, черное, местами зеленеющее, мокрые галки и вороны, однообразный дождь, слезливое без просвету небо.
– Скучно на этом свете, господа!
– как скучно бы было, если бы не было этих женщин, открывающих неведомое, незнаемое, неземное, не имеющее ничего общего с тупым и подлым настоящим, но - преобразующих это омерзительное настоящее «как плод нейроактивной модели» в некий порядок, и только тогда «открывается захватывающая драма индивидуальных человеческих дыханий, пришептываний и, наконец, экстатических голосов, как будто бы рвущихся наружу из черных коробок, стремящихся волной вместиться в другое человеческое сознание, создать своей жажде еще одно пристанище-тело».

– О, этот Юнг, о, этот Ницше! О, как их блеск меня тревожит!
– но, конечно же, гораздо больше меня тревожит блеск Барнетта Ньюмена и Билла Виолы, Пьеро Манцони и Йозефа Бой-са, Джозефа Кошута и Роберта Смитсона, и книга Екатерины Андреевой приоткрывает мне этот блеск, ослепляющий меня, оглушающий, сверкающий в лучах солнца, как осколок волшебного зеркала, отражающего запредельное, и вот уже моя застава не столь грязна, сыра и сера, и неземным величием преисполнена панорама местности по дороге на Южное кладбище, и все изумрудом и яшмой горит, но света источник таинственно скрыт.

ПЕРЕЧИТЫВАЯ «ПИНОККИО»

В МАНЕРЕ КАМИЛЛЫ ПАЛЬЯ

С середины девяностых Камилла Палья -звезда американского интеллектуального бомонда. Все, что она делает и пишет, широко обсуждается в прессе, и ее первая книга, которой она и обязана своей славе, «Личины сексуальности», стала «академическим бестселлером». Этот оксюморон никого не пугает, а меньше всего - Камиллу Палья. Книга посвящена искусству и литературе от каменного века до Эмили Дикинсон, трактуемых свежо, неожиданно и ново. Как говорит сама Камилла Палья, первым ее побуждением было побеседовать о классических произведениях, забросив за мельницу университетское ханжество, кастрирующее культуру так, как будто оно имеет дело не с вершинами мирового духа, непредсказуемыми и безразличными к общепринятой морали, а готовит для публики бройлерных цыплят.

У нас о Камилле Палья узкие круги узнали давно, и если не читали ее по-английски, то, во всяком случае, любой интеллектуал имел друга или подругу, ее читавших или слышавших о ней от других друга или подруги, нью-йоркских. В отечественной прессе первый о ней заговорил Парамонов (честь ему и хвала), а недавно уже и журнал «Афиша» поместил ее в десятку «людей, изменивших мир» наряду с Усамой бен Ладеном. В общем, «об Ариэле я узнала от подруги», а, конечно же, не из «Бури» Шекспира. Теперь же «Личины сексуальности» вышли на русском, в хорошем переводе, и о Камилле можно судить не только по словам подруги, но и при почти непосредственном знакомстве.

Камилла Палья - шикарная женщина. В ней шикарно все: и мысли, и чувства, и дела, и ботинки. Поразительная, изумительная, ошарашивающая и сногсшибательная. Настоящая звезда девяностых, последний интеллектуал двадцатого века, открывающий двери третьего тысячелетия столь же достойным жестом, сколь достойно распахнули их «клубные детки», ее младшие современники. Палья соединяет в себе весь шик итальянской университетской культуры, хранящей связь с эзотеризмом средневековой схоластики, когда ученые доктора с горящим взором и в бесформенных мантиях из грубых материй, сотканных из шерсти овец, никогда не знавших о пестицидах, обсуждали вопрос о том, какого пола были ангелы; с ренессансной двусмысленностью помешанных на платонизме гуманистов, скаливших гнилые зубы и получавших большие деньги от герцогов, чьи имена звучат как легкий аккорд струн старинной лютни, за изощренные и скучные стихи об андрогинах; с торжественностью барокко, примиряющего духовность католицизма с грубым материализмом натурфилософии так, как это делают аллегорические статуи, украшающие фонтаны Бернини, с их крокодилами из мрамора и мраморными же завитками папоротника; с игривой похотливостью века Просвещения, когда университетские аудитории заполнялись бесчисленными казановами, столь же чувствительными, сколь и учеными, публиковавшими затем что-нибудь вроде «Теории света Исаака Ньютона для дам», как это сделал венецианский интеллектуал граф Франческо Альгаротти; с молодежной революцией шестидесятых и маоистскими лозунгами, намалеванными несмываемой краской в легких готических арках Болонского университета, пропитанных запахом травки; соединяет все это с подлинно нью-йоркским эгоистичным шиком «Секса в большом городе», столь же ироничным, сколь и человечным, самозамкнутым и жестко самоограниченным, как вообще самозамкнута и самоограничена любая культура мегаполиса, претендующего на роль мировой столицы и поэтому ничего не видящего дальше своего носа.