Чтение онлайн

– Ну почему не видела? Видела... А ты что, одна?

– А кого ты рассчитывала тут встретить?

– У меня до фига вариантов, – глянула я не разрисованное помадой зеркало.

– Я совершенно одна. И уже одета, заходи давай, хватит там топтаться.

– А тогда чем ты занималась? – спросила я, нерешительно прокравшись на кухню, где тётушка совершенно буднично ставила на плиту чайник. – Ой, нет! Не отвечай! Это не моё дело! Я не хочу знать!

– Я всего лишь себя фотографировала.

– Зачем? – прилипла я к дверному косяку.

– Что ты знаешь об автопортретах Рембрандта?

– А что я знаю об автопортретах Рембрандта?

– Мира, соберись! – весело воскликнула тётушка, доставая из буфета чашки.

– Ну-у… Рембрандт писал автопортреты на протяжении всей свой жизни, их что-то около сотни в общей сложности, это константа его творчества. В юности с их помощью он изучал светотень, учился передавать мимику. В зрелом возрасте, когда к нему пришёл коммерческий успех, он изображал себя в мехах, бархате и прочих атрибутах процветания. А в глубокой старости создал ряд тревожных, но очень мощных работ, где искусно передал горечь одиночества и трагедию банкротства, которые тогда отпечатались на его лице. Он словно превратил автопортреты в свою уникальную автобиографию.

– Верно, – кивнула тётя Агата, выкладывая на блюдо симпатичные кексы. – Вот и я создаю свою фотоавтобиографию.

– То есть ты это не впервые? – удивилась я.

– Нет, утёнок. Каждый год в один и тот же день.

– Голой?

– Настоящей. Какая есть.

– Ммм… – протянула я, садясь на стул и вдруг сильно жалея, что это идея не пришла в голову мне. – Насколько я успела рассмотреть, там всё… топчик. Просто было… неожиданно. А что ты потом собираешься с этими фотками делать?

– Не знаю, – спокойно пожала плечами тётушка, разглядывая содержимое шкафчика с чаями. – Ещё не решила. Может, когда-нибудь устрою выставку. Там как раз у автобусной остановки подходящий стенд есть.

– Местные сожгут тебя на костре, – покачала головой я.

– Тогда оставлю фотографии тебе в наследство.

– Ура, у меня будет хоть какое-то наследство, – мрачно закатила глаза я. – Подожди, ты делаешь фотографию каждый год в один и тот же день? Но сегодня даже не первое число!

– А зачем начинать жизнь с понедельника, Мируся? – обернулась ко мне тётя Агата, и я не нашлась с ответом.

Я думала над этой фразой, пока покрывала старый стеллаж яркой бирюзовой краской. И пока улыбалась Илье на прощание, покидая в тот вечер лесную опушку. И все следующие дни, пока мы привыкали быть рядом, присматривались к обновлённым версиям друг друга, говорили, шутили и скрывали шрамы. Я думала над этой фразой и исступлённо желала вырваться из шестилетнего лимба и начать жить, как в тотнепонедельник, когда я увидела пронёсшегося мимо леса мотоциклиста, когда пустила его под кожу, навеки поселила в сердце и пылала мареновым пламенем, глядя на зажжённые им звёзды.

И мой день настал – в самую обычную пятницу.

Тогда я прошла по едва заметной лесной тропе, ведущей к дому Ильи, в последний раз.

__________[1] «Пользуйтесь солнцезащитным кремом» – отсылка к знаменитому эссе американской колумнистки Мэри Шмик, опубликованному в газете «Чикаго трибьюн» в 1997 году. Эссе написано в форме напутствия выпускникам университета и считается одной из лучших мотивационных речей в мире. Адаптированная русскоязычная версия «О пользе солнцезащитных кремов» в исполнении радиоведущего Алекса Дубаса и певицы Ёлки вышла в 2010 году.[2] Парейдолия – разновидность зрительных иллюзий, психологический феномен, который заставляет видеть определённые образы в различных реальных объектах: например, человеческие лица на Марсе или на картофелине, фигуры животных в облаках и т.д.[3] «Что общего между пряником и ветряной мельницей?» – польский фразеологизм, употребляемый по отношению к двум вещам, которые не имеют между собой ничего общего.

С раннего утра невыносимо парило, и в поисках хотя бы слабого дуновения свежего ветерка мы с тётей Агатой устроили завтрак в саду. Но воздух стоял, и создавалось впечатление, что мы не буржуазно вкушаем яйца пашот, любуясь розами, соснами и прочей природой, а торчим в дешёвой женской бане.

Выбрав подходящую к моменту гифку, я отправила сообщение, помогла тётушке отнести посуду на кухню и поспешила в комнату, чтобы переодеться. Мой комбинезон, за неделю превратившийся в палитру дома Ильи со смутными разводами стокгольмского белого, скромными пятнами серого, яркими кляксами бирюзового и весёлыми брызгами яхтного лака, казался отвратительно грязным и невероятно красивым одновременно, и я страшно не хотела его снимать, я любовалась и трогала все эти отметины, но сегодня для него было слишком жарко. Поэтому я нашла в шкафу белый хлопковый сарафан на тонких бретелях и с запахом – почти невесомый, идеальный для душного дня.

– Красотка? – спросила я у котоматери Терезы, которая так и осталась жить в углу моей комнаты, но усатая мадам лишь устало прикрыла глаза с видом «мне бы ваши проблемы» и продолжила следить за котятами, пока ещё неуверенно ползающими по чемодану.

– На ужин бёф бургиньон, – объявила тётушка, когда я натягивала кроссовки в прихожей.

– Умно, – похвалила я. – Такая жара, что можно просто бросить кусок говядины на стол, а к вечеру он будет готов.

– Ну да, можно просто бросить кусок говядины на стол и остаться без ужина, зато со счастливыми кошками, – отозвалась тётя Агата, выглядывая из кухни. – Ой, да ты сегодня красотка, Мируся!

– Спасибо, – улыбнулась я, подхватывая холщовую сумку. – Всё, я ушла.

Вчера Илья впервые не озвучивал никаких планов на следующий день и не выдумывал предлогов, чтобы я вернулась; мы просто попрощались, а сегодня я просто вернулась отчего-то в абсолютной уверенности, что он меня ждёт. А ещё я впервые не стучала и не высматривала его на крыльце или в окне, а сама распахнула дверь, оказавшуюся незапертой, и смело зашла в дом.

– Привет! – крикнула я, кладя сумку на стол и вытирая тыльной стороной ладони испарину, выступившую на лбу от быстрой пробежки по прокалённой улице.

– Привет, я сейчас! – раздалось откуда-то из глубин дома.

Я убрала в холодильник контейнер с обедом, вдоволь напилась воды и взглянула на пискнувший входящим сообщением телефон.

«Я чучуть поцорапал твою тачку», – радостно известил меня обожаемый братец.

«Я чуть-чуть поцарапаю твою рожу», – торопливо начала набирать ответ я, но отправить не успела, потому что Милош прислал фотку «Мини Купера». Длинная, местами прерывистая полоса на боку – явно от вдавленного рукой ключа; ряд вмятин на дверце – словно от ударов ногой, возможно, в обуви на каблуках; чем разбивали задний фонарь – я не представляла, а вот крупная надпись на лобовом стекле, состоящая из одного замысловатого нецензурного слова и полностью отражающая моё отношение к брату, была определённо сделана при помощи неоновой краски из баллончика.

«Ключ положил в тумбачку», – написал Милош и даже храбро втиснул в конце смеющийся смайлик, а я тихо рыкнула и аккуратно опустила телефон на стол, чтобы случайно не швырнуть его куда-нибудь, представляя, что это голова братца. Милка что, считает себя бессмертным? Вот я приеду в Москву, вот я посмотрю в его наглые глаза, вот я…

– У меня бойлер сломался, пришлось мыться холодной водой.

Я обернулась на голос и увидела бесшумно выскользнувшего из коридора Илью с взъерошенными волосами и посиневшими губами. Он окинул меня взглядом, чуть дольше положенного задержавшись на коленках и плечах, а потом вдруг подскочил, крепко сжал в объятиях, запустил пальцы в волосы, поцеловал страстно!