Чтение онлайн

— Да.

— Одно воскресенье?

Романов молчал… Батурин улыбнулся: улыбка тронула лишь уголки рта. Вновь покосился так, словно хотел сказать что-то обидное…

— Ну… ляд с тобой, — сказал, передумав. — Катер подойдет сюда, стало быть. К причалу. — И отвернулся.

Вышли за полночь. Наступило 25 августа. Время приближалось к трем часам ночи. Где-то за скалами, за горами Груманта только что взошло солнце; лучи разыгрались, но их не было видно: сквозь тонкий слой перистых облаков, сплошь закрывавших высокое небо, свет лился матово-мягкий, ровно.

Дул северный ветер. Волны шли с севера. Ветер был тихий, влажный. Волна была низкая, мягкая. Но по тому, как ветер прилипал к щекам, по тому, как волны прыгали на тупой нос катера — буруном поднимались по металлической обшивке, шелестели и пенились, обтекая борта, — чувствовалось, как быстро шел катер на север. У заместителя начальника ГРП Игоря Шилкова — парня едва не двухметрового роста, стеснительного, как девчонка, — не сходила со щек гусиная кожа.

После шести стали подниматься из воды каменные берега полуострова, отвоеванного тундрой у ледника; выделился мыс Богемана.

— Норвежцы, — сказал Игорь Шилков.

Романов повернулся. Левее мыса поверхность водьы была ровная, едва колебалась. Лодка шла по гладкой воде. Она уже пересекла курс катера и быстро уходила от мыса вдоль берега. На ней было четверо. Один стоял в полный рост на корме, повернув простоволосую голову, смотрел в сторону катера. Второй лежал на носу, животом вниз, смотрел вперед лодки. Двое сидели, один из них греб; весла подымались, опускались.

— У них, наверное, кончился бензин, — сказал Романов. — На корме у них подвесной моторчик.

— Они заглушили мотор, — сказал старшина катера — юркий парень с черной бородой, отогнанной бритвой от щек и рта, в мичманке. — Там, где они идут, — банки.

— Мерзавцы, — сказал Дробненький мужичок, как называли кольсбеевского десятника стройконторы Жору Березина за маленький рост и постоянные потуги казаться богатырем. — От Лонгиербюена сюда полста километров. В такую пору на корыте через Айс-фиорд…

Осень на Западном Шпицбергене капризна. Тишина. Подул ветерок — на волнах заиграли барашки. Через час нужно поднимать руку — придерживать шапку, чтоб не сорвало, не унесло в море, а волна уже стала высокой, сделалась крутой, жесткой, гребень бурлит, швыряет колючие брызги…

— А молодцы, мерзавцы, — сказал Дробненький мужичок. — Уважаю за смелость.

— На кой ляд они приперлись сюда? — сказал Батурин.

Так он говорил Пани-Будьласке…

— У них кончился бензин, — сказал Романов. — Или отказал моторчик…

— Дьявол их носит! — сказал Батурин.

Лодка шла к лобастому мысу, поднимающемуся из воды далеко; за мысом были видны развалины ледника, стеной встающего из фиорда. Романов отошел от рубки, помахал тем, кто был в лодке. Его заметили. Романов поднял руки, сложил крестом. Стоявший на корме сложил руки в один кулак, потряс над головой.

— Все в порядке, — сказал старшина катера. — У них все в порядке, — объяснил он. — Норвежцы идут между банками и выключили мотор, чтоб не разбиться.

— Дьявол с ними, — сказал Батурин. — Себе надобно смотреть под ноги… Тебе говорю, однако, — повернулся он к старшине. — Борода!

— Есть смотреть под ноги! — повторил старшина. — Коля! Впередсмотрящим.

— Есть впередсмотрящим! — повторил матрос в засаленной фуфайке, в тесном берете на крупной голове.

— Подойти надо, — сказал Романов. — Может, им нужно помочь в чем. С людьми нельзя так… Это люди, а не божьи кузнечики.

Батурин посмотрел на Романова.

— Машина стоп! — глухим голосом подал команду старшина в мундштук переговорной трубки.

Дизеля поперхнулись. Лихорадочная дрожь оставила палубу. Шумно звенела вода. Бурун, бегущий впереди катера, медленно опадал. Клокотание за кормой унялось. Шелестела вода. Сделалось тихо.

Катер пересек след, оставленный лодкой; на колеблющейся поверхности воды плавали сине-фиолетовые кружки бензина. Лодка уходила споро; весла поднимались, опускались…

Батурин смотрел на Романова; над правым глазом вспухла голубая жилка, вьюном убегающая под шапку, пульсировала. Игорь Шилков и Дробненький мужичок смотрели на Батурина и Романова.

Было что-то в лодке, в людях, сидевших в ней, такое, что заставило Романова усомниться на мгновение: а норвежцы ли это? Но возмущение, которое исподволь накапливалось против Батурина, поднималось к горлу теперь — вытесняло сомнения, — Романов видел перед собой теперь лишь Батурина, жил чувствами, восстающими против него… Батурин смотрел. Романов не отводил глаз. У Батурина делались красными скулы.

Потом шли по отмели.

Катер прибавлял скорость, сбавлял — менял направление… Мыс Богемана надвигался медленно, как бы вставал с колен на ноги… Было тихо.

Батурин стоял спиной к Романову — затылком чувствовал его взгляд.

Катер продвигался, осторожно — входил в бухту, закованную в полукольцо каменистой гряды, наплывающей… Было дремотно-тихо над фиордом, над берегом — в потемневшем, просевшем небе.

Шея Батурина сделалась красной.

В стороне от катера, двигаясь параллельно катеру, то исчезала, то вновь появлялась из воды лоснящаяся голова нерпы. Она была круглая, черная, с округлыми рыльцем, глазами.

Батурин взял ружье, вогнал в стволы патроны с дробью для гусей — два нуля, быстро прицелился — выстрелил. Дробь хлестнула по гладкой воде, перепоясав голову нерпы; нерпа исчезла прежде, нежели последние дробинки фыркнули вразнотык, рассыпавшись вдалеке. Каменистые берега бухты тотчас же возвратили грохот выстрела разрозненным залпом. Сделалось тише прежнего. Звенело в ушах.

В стороне от места, где была голова нерпы, вода забурлила. С истошным, бабьим воплем нерпа выскочила до половины, извиваясь округлым, пятнистым телом; шлепнулась, ушла в воду. Казалось, она начала вопить еще под водой и в воду ушла, вопя; вода фонтаном полетела из-под ласт в сторону катера, бурлила.

— Соль попадает в раны, и ей больно, — сказал Игорь Шилков; улыбнулся, застеснявшись.

Батурин держал ружье у плеча, водил стволами. Вопя, извиваясь, нерпа выскочила ближе к корме катера. Батурин выстрелил. Нерпа исчезла и тут же вновь появилась, всплывая всем телом, переворачиваясь с боку на спину. Вокруг расходилась темными пятнами кровь…

Да, Батурин умел стрелять. Но он мог стрелять и удачнее, когда его доводили… божий кузнечик!.. Это секретарь профбюро Каракаш поймал за руку бывших начальника рудника и главного инженера; ему помогали Корнилов и начальник отдела капитальных работ Шестаков. Когда приехал Батурин — лишь переступил порог своего кабинета, — в кабинете зазвонил телефон. «Зайдите-ка ко мне, Константин Петрович, — звонил Каракаш. — Познакомлю вас с обстановкой на руднике». Батурин ответил не сразу. «Пойду, однако, я в шахту, — сказал он. — Привычка дурная: на ощупь знакомиться с новым хозяйством. И настроен, стало быть, так. Тебя послушаю, когда рудник буду держать на ладони. Звони». И положил трубку. Через несколько дней Батурин сам позвонил в профбюро: «Зайди-ко ко мне, Валентин Аникиевич. Я тут набросал кое-какие мероприятия… познакомишься». Теперь Каракаш ответил не сразу: «Думаю, для вас, Константин Петрович, не составит труда прислать мероприятия мне в профбюро: я постараюсь изучить их самым добросовестным образом. — И будто вспомнил: — Да. Кстати. Хочу воспользоваться вашим звонком и попросить: впредь обращайтесь ко мне, пожалуйста, в вежливой форме — буду весьма признателен». — «Ну, как знаешь, — сказал Батурин. — Тебе виднее». И положил трубку.