Чтение онлайн

Он показывал бицепсы, плечи, надувал грудь, просил потрогать пальчиком мускулы — убедиться в том, что они твердые, как кремень.

— Со мной весело жить, не волнуйся, — говорил Дудник. — А вернемся на материк, как захочешь: понравится со мной — живи; не понравится, я не буду мешать: я добрый. Только не ломайся. На острове все равно придется жить с кем-нибудь. Ну? Ты только не тяни, а то тебя и на пароходе разуют. А я не люблю через силу. Ладно?

Ольга готова была вернуться домой, но на море не было станций — нельзя пересесть на встречный пароход, как на поезд.

— Это преамбула, — предупредил Лешка. — Теперь, Вовка, представь себе, что Ольга не просто девушка… какая-то… а твоя сестра.

Я посмотрел на Дудника.

— Вот именно, — сказал Лешка, видимо обратив внимание на то, как я посмотрел. — Обида за сестру, которую обижают, порождает и ненависть к тому, кто обижает. А тебе нужно быть сейчас еще и злым. Представляй. Особенно злым. И тебе…

Но мне и без того уже хотелось хлестнуть Дудника между глаз. Я знал этого человека. Я встречался с такими на Большой земле, был знаком. Это человек «около». Если он фронтовик, то он не фронтовик, а около фронтовиков: воевал в заградотряде или в охране штаба армии — однажды побывал на переднем крае. Если он моряк, так он не моряк, а около моряков: служил в береговой обороне или выгружал салаку на берегу — один или два раза катался на пассажирском пароходе или на прогулочном катере по морю. Если он шахтер, так он не шахтер, а около шахтеров: работает на угольном складе или в пожарной команде — побывал в лаве. Я видел таких и в Доме Союза советских писателей — против нашего дома; и в Доме кино — рядом с нами; в институтах, в спортзалах, в партии и в комсомоле. Такой может быть и фронтовиком, и моряком, и шахтером, но он везде лишь около. У него душа хвастуна, труса. Он, однако, бьет кулаками себя в грудь на всех перекрестках, набивая синяки, доказывает свою принадлежность… иногда, размахивая руками, попадает по физиономиям простачков, зная наперед, что ему простят — за принадлежность… Человек «около» сидел возле меня; его блудливые глаза бегали, скулы горели, как маки, — поглядывал то на Лешку, то на меня, не двигался лишь потому, что оказался загнанным в угол. Я знаю: если б он был на моем месте, он ударил бы не задумываясь, бил бы и кричал, что его хотят убить.

— Теперь о главном, — сказал Лешка и тоже посмотрел на Дудника. — Слушай и ты… «падло» в макинтоше.

Парни, лишь сошли на грумантский берег, притихли: шахтерский поселок не гостиница, не пассажирская каюта парохода, — здесь люди живут таким же коллективом, каким они жили на Большой земле. Теперь парни лишь «приставали» к девчонке, дразнили ее, но не осмеливались обидеть. Ольга, однако, уже знала их, ненавидела. Она решила, что не будет петь и на Груманте: это было бы унизительно — развлекать тех, кто оскорблял.

Переменился и Дудник. Он приехал из Кольсбея к Ольге, предупредил:

— Я тебя попытал трошки, малышка. На горячем. Ты хорошая девушка. Я не хочу скрывать от тебя… Ты думаешь, Дудник брехнул. На пароходе заливал: «Я шахтер. Передовик», — приехал на остров, обернулся техником по безопасности в пожарной команде… Думаешь, правда?.. А это неправда. Ты молодая, для тебя непонятно. Капитан Дудник никогда не брехал тем, кому родина доверяет. Дудник не брехун: служба такая… Тебе можно доверить: ты своя… Я правда шахтер. Передовик. Меня поэтому и в МГБ взяли. Я и сегодня вернулся бы в шахту, если б родина отпустила. У меня вот тут… в душе… все болит по шахте. Лучше меня на острове никто не сделает вруб: я врубмашинист первого класса — почетный шахтер республики. Да шахтеры нужны не только в шахте. Шахтеры в гражданскую были первыми защитниками родины и в Отечественную отстояли грудью, шахтеры и теперь… Тебе я доверяю. Только смотри: болтаешь кому — органы не простят… Это про службу трошки. Шоб ты знала, с кем имеешь дело. А теперь про себя трошки. Если ты не хочешь, шоб я проволок твоих стиляг по кочкам, ты должна раззнакомиться с ними. И не пожалкуешь… Думаешь, чего меня послали на Грумант? Я когда психану… у меня мышечная сила увеличивается в два и семь десятых раза. Я когда беру шпионов и разных диверсантов, всегда психую. Работа такая. Теперь я, когда и дерусь, психую… Ты лучше раззнакомься с этими… А то если я психану… Я таких не умею терпеть. Они все наполовину за границей — в загнивающем империализме… В общем, так, малышка: не поладим — и мне и тебе придется завязывать… Раззнакомься и держи язык за зубами.

— Правда то, что я рассказываю? — спросил Лешка.

— А если это правда, шо я капитан госбезопасности? — сказал Дудник и поднял голову; глаза загорелись. — Если я выполняю задание, а ты лезешь…

Лешка взял у меня прут, когда говорил Дудник, замахнулся.

— Ки-рю-ха-а-а!.. — взревел Дудник и вскочил; стул опрокинулся.

— Цыц! — подхватился и Лешка.

Скрежеща зубами, Дудник сбросил с себя макинтош, как бы собираясь продемонстрировать «мышечную силу», которая «увеличивается в два и семь детых раза», когда он «психанет».

— Голову раскрою! — предупредил Лешка, надвигаясь; прут дрожал над головой.

И я встал.

Боевой клич противопожарника как бы повис в пустоте, — Дудник отступил к окну, застонал, просясь:

— Шо вы хотите, гады?..

— Сядь! — показал ему Лешка на опрокинутый стул. — Подыми и сядь, падло… без макинтоша.

Не спуская испуганных глаз с прута, Дудник поднял стул, сел на краешек.

Корнилова вышла на сцену. Девчонка понравилась всем шахтерам; шахтеры понравились ей. На танцах в спортзале ее приглашали наперебой. Шахтеры перестали «приставать» к девчонке, дразнить — с уважением относились к «артистке». Они оказались людьми простыми, непосредственными и добрыми, как моряки. Ольга перестала сердиться на них. Девчонка была рада тому, что понравилась шахтерам, тому, что рабочие парни оказались не такими, какими она знала их в Мурманске, на пароходе. В этот вечер Ольга забыла о Дуднике, после того как он остался у сходен, бегущих к вокзалу кольсбеевской электрички. Но Дудник напомнил о себе. Не успела она снять шубки, возвратясь домой после чая на Птичке…

Дудник появился на Груманте лишь через день после того, как ударил меня из-за угла — неожиданно, подло. Он говорил Ольге:

— Я видел тебя в окно, когда бежал мимо: ты выглядывала. Ты правильно сделала, шо промолчала… Я хотел припугнуть этого министра, а получилось… Психанул трошки… Как я его не убил?.. В общем, мы теперь связаны еще одной веревочкой. Если узнает кто, нас обоих…

Глаза его горели волчьим — хищным огоньком, подбородок выдвинулся, подбритые брови сошлись над высокой переносицей.

— Ты теперь вот шо, малышка. Я тоже живой человек. Тебе придется отрезать их, если не хочешь, шоб я резанул. А то тогда и тебе не сладко будет: прославишься на острове и в Ленинграде. А если болтнешь кому, мне останется одно: сразу все под столбовой корень, напрочь.

Лешка еще говорил, я перевалился через стол — выхватил у него прут. Дудник поднял руку, защищаясь; глаза сделались треугольничками, рот раскрылся широко. Лешка не дал ударить: поймал мою руку в замахе, уцепился в прут.

— Пусти! — крикнул я. — Я ему…

Мы боролись, повалившись оба на стол. Я все же вырвал прут из рук Лешки, вновь замахнулся, выпрямляясь. Дудник, оказавшийся возле Лешки, шагнул в сторону, оскользнулся на мокром полу, прыгнул на стул, на тумбочку, вылетел в форточку.

Стекла были целы; в форточку влетали снежинки, падали на тумбочку, на стул, на пол… таяли… Мы с Лешкой смотрели… Потом Лешка кинулся к двери, копаясь в кармане, вынимая ключ, я побежал за ним. Лешка не мог сразу попасть ключом в замочную скважину. Вставил ключ и тотчас же вынул из замка.

— Дай, — протянул я свободную руку.

Лешка спрятал руки за спину.

— Не нужно, Вовка, — прижался спиною к двери. — Гад, а… Даже пуговицы от пиджака не оставил на память, а…

— Дай ключ!

Я навалился на него, Лешка вывернулся, поймал меня за руки и сомкнул их у меня за спиной, прижал меня к двери.

— Не нужно, — дышал он мне в щеку, в шею. — Я так и хотел… что-нибудь… Не нужно… Для него это страшнее, чем синяки…

Я вырывался.

— От этого он никуда не убежит, — дышал Лешка; дыхание было горячее. — Он вернется. Не нужно. Сам вернется. Он теперь у нас как лиса в капкане…

Но я знал: когда лиса попадает в капкан, она перегрызет себе ногу — на трех ногах, но уйдет. Я вырывался — задел Лешку локтем.

— Да не станешь же ты бить его, как он тебя! — выпалил Лешка многозначительно и оттолкнул меня в глубину комнаты; принялся растирать за ухом ушибленное локтем место, загораживая выход из комнаты. — Он и так, наверное… со сломанной шеей. А с синяками такой попрется и к Романову, и в больницу к Батурину. Синяки такому на руку…

Умненький, благоразумненький Буратино! Когда Лешка становится таким — расчетливым и примерным, я знаю: значит, у него на горизонте появилось нечто более важное, — он не станет упрямствовать из-за мелочей. И гнаться за Дудником было уже, наверное, поздно: такой не только на трех ногах, а и с поломанной шеей уйдет от расплаты.