Чтение онлайн

ЗАХ. Дуэль между Бёрром и Гамильтоном в большей степени связана с женщинами, чем с политикой.

ДЖЕЙМС. Это ложь.

ЕВА. Джеймс, негоже тебе называть Заха лжецом. Мне известны примитивные мужские законы, и я не потерплю никакого варварства в моей семье и среди близких мне людей. Да и какое это имеет значение? Гамильтон мертв, как Навуходоносор.

ДЖЕЙМС. Как вы можете быть такими бесчувственными? Он был моим другом.

ЕВА. Чушь. Это всего лишь отговорка, и ей не хватает убедительности.

ДЖЕЙМС. Отговорка?

ЕВА. Ты пытаешься скрыть то, что тебя действительно тревожит?

ДЖЕЙМ. И что меня тревожит?

ЕВА. Кто знает? Прислушайтесь к пчелам. Господи, в конце лета есть в их жужжании что-то такое, от чего по моей коже бегут мурашки.

ДЖЕЙМС. Так что, по-твоему, меня тревожит?

ЗАХ. Джеймса тревожит жестокость Бога.

ЕВА. Я не верю, что Бог жесток, хотя должна признать, что иногда он предпочитает выглядеть глуповатым.

ДЖЕЙМС. Нельзя так говорить.

ЕВА. Джеймс думает, что мы отправимся в ад, Зах.

ЗАХ. Нам нет нужды отправляться в ад. Мы живем в Нью-Йорке.

ЕВА. Нью-Йорк прекрасен.

ЗАХ. Ад прекрасен. В этом все дело. Красота дает нам надежду, и уничтожение надежды, то есть предательство доверия или уродование красоты, и есть ад. Европа – карта ада. Мы отправляемся туда в поисках красоты и находим скелеты. Я шел следом за Наполеоном, и везде в траве мне попадались мертвецы, словно заросли кроваво-красных роз. Через несколько лет дети, такие, как Маргарет и Элейн, будут играть среди сгнивших европейцев. Посмотри, мама, что я нашла. Что это? Это кость, милая, брось ее. Ты же не знаешь, от какой она части тела. Ад – органический мир, и все что у нас есть, сделано из него.

ДЖЕЙМС. Почему тебе доставляет такое удовольствие, стремиться к собственному проклятию?

ЕВА. Да, Зах, замолчи. Я не хочу, чтобы дети подслушали эти отвратительные слухи об аде.

ЗАХ. Подслушают или нет, скоро им там жить.

ДЖЕЙМС. Ты говоришь, они вырастут, чтобы их соблазняли такие мужчины, как ты.

ЕВА. Не пытайся говорить, как Зах. Тебе это не идет.

ДЖЕЙМС. А Заху идет, так?

ЕВА. Зах такой, как он есть, и ты такой, как ты есть, и я такая, как я есть.

ДЖЕЙМС. При условии, что мы знаем, какая ты.

ЕВА. Мы знаем, какая я, и мы точно знаем, какой ты. В этом твое очарование, дорогой, и человеку достаточно одного взгляда на тебя, чтобы сразу понять, какой ты. За это я тебя и люблю.

ДЖЕЙМС. Нет, ты еще не знаешь, какой я. Зах знает, но он джентльмен, как и дьявол, а потому ничего не скажет.

ЕВА. Не скажет что?

ДЖЕЙМС. Зах, ты говорил о том, что Бёрр застрелил Гамильтона, потому что они обе любили одну женщину?

ЗАХ. Нет, потому что твой друг Гамильтон обвинил моего друга Бёрра в инцесте с собственной дочерью.

ЕВА. Конечно, с собственной дочерью. Инцест с чьей-то еще дочерью невозможен, так?

ДЖЕЙМС. Такое было?

ЗАХ. При любом раскладе поднимать этот вопрос – самоубийство.

ДЖЕЙМС. Это всегда опасно, любить женщину.

ЗАХ. Всегда опасно говорить об этом.

ЕВА. Кто-нибудь может передать мне мед, пожалуйста?

ЭЛЕЙН (1823 г., ей 20 лет). Маргарет, я должна тебе что-то сказать. Что-то ужасное.

(ДЖОН пьет в полутемной библиотеке).

МАРГАРЕТ. Октябрь 1845 года. Эта Морган стала хорошей горничной. Невысокого роста, красивая, как мама и Элейн, думаю, умная, но что-то в ней тревожащее. Джонни в последнее время не сиделось на месте, он явно заскучал, и пьет слишком много. Я хочу, чтобы он поговорил со мной. Прошлой ночью, когда он читал в библиотеке, я увидела, как туда зашла эта девица. Не выходила долго. Я боюсь худшего.

(ФЭЙ входит в библиотеку и идет к книжным полкам. ДЖОН говорит, сидя в темноте).

ДЖОН. Могу я тебе чем-то помочь?

ФЭЙ. Господи! Как вы меня напугали. Извините, сэр. Я не хотела вам мешать. Не знала, что вы здесь. Я зайду в другое время.

ДЖОН. Подожди минутку. Не убегай.

ФЭЙ. У меня много работы, сэр.

ДЖОН. Ночью? Какая у тебя ночью работа? Почему ты сюда пришла?

ФЭЙ. Я здесь кое-что оставила.

ДЖОН. Что?

ФЭЙ. Я забыла. Извините, сэр. Мне действительно нужно…

ДЖОН. Ты ведь меня не боишься, так?

ФЭЙ. Разумеется, не боюсь.

ДЖОН. Тогда почему избегаешь с того момента, как появилась здесь?

ФЭЙ. Может, немножечко боюсь.

ДЖОН. Почему?

ФЭЙ. Не знаю. Может, потому что вы старше.

ДЖОН. Мне тридцать пять. Не такой я и старый. А сколько тебе лет?

ФЭЙ. Шестнадцать.

ДЖОН. Ох. Тогда я все-таки старый. Мог быть твоим отцом.

ФЭЙ. Вы не имеете права так говорить. Моя мать была добропорядочной женщиной.

ДЖОН. Я не ставлю под сомнение добродетель твоей матери, просто скорблю о моем преклонном возрасте. Ты боишься меня не потому, что мне тридцать пять?

ФЭЙ. Я боюсь неистовости, которую вижу в вас.

ДЖОН. Довольно странно слышать, что горничная говорит такое сыну хозяина особняка. Ты так не считаешь?

ФЭЙ. Вы спросили – я ответила. Теперь можно мне уйти?

ДЖОН. Ты думаешь, я собираюсь изнасиловать тебя?

ФЭЙ. Насилие бывает разным.

ДЖОН. Где ты научилась так говорить?

ФЭЙ. Что не так с тем, как я говорю?

ДЖОН. Ты говоришь, как образованная.

ФЭЙ. Я не глупа. Умею читать и писать.

ДЖОН. Тебя научила этому твоя мать?

ФЭЙ. Да.

ДЖОН. Ты любишь читать?

ФЭЙ. Да. Очень.

ДЖОН. И что ты читаешь?

ФЭЙ. Дома у нас были «Путешествие Пилигрима в Небесную страну», «Робинзон Крузо», «Путешествия Гулливера», Шекспир, Том Джонс, «Тристрам Шенди»…

ДЖОН. «Тристрам Шенди» – на та книга, которую положено читать добропорядочной молодой женщине, так?

ФЭЙ. К счастью, сэр, я не добропорядочная молодая женщина. Я всего лишь бедная служанка. Я думаю, добропорядочные молодые женщины, если они вообще умеют читать, читают Библию, которая полна насилия и похоти, как и любая другая книга в истории человечества. Полагаю, именно поэтому они и считаются такими добропорядочными.