Чтение онлайн

Василий Иванович научил нас вести борозду при пахоте, регулировать плуги, культиватор, бороновать пахоту, косить траву с косилками. Мише и Натану теоретические вопросы, возможно, труднее было усваивать — физики они не изучали, поэтому многое им было незнакомо, но технику вождения трактора мои друзья усвоили не хуже меня, особенно Миша. На следующий день мы уже самостоятельно работали на пахоте. Василий Иванович доложил Ястребову:

— Трактористы готовы к работе, я на них надеюсь!

И было трактористам этим тогда по шестнадцать лет.

На радиостанции работал Володя Карпенко, он знал принцип работы аккумуляторной радиостанции и теперь артековцы ежедневно слушали последние известия и сводки Совинформбюро.

На электростанции подобную науку прошли Володя Аас, Харри Лийдемани, Виктор Кескюли — эстонские ребята. Двигатель у них был новенький, ребята лишь ознакомились с принципами его работы, ознакомились с правилами по технике безопасности и начали давать лагерю освещение в вечернее время.

Теперь мы с Мишей поднимались рано, быстро умывались и шли к гаражу. Долго нагревали питательные трубы, чтобы «старик не привередничал». Рокотание трактора часто начиналось одновременно с сигналом утреннего подъёма. Когда трактор выезжал на дорогу, мимо бежали на зарядку пионеры с заспанными мордочками и приветливо махали руками. Но бывало, что трактористы выезжали в степь намного раньше подъёма, и тогда этот сигнал слышался в степи.

Трактором мы вспахали несколько гектаров пара, посеяли яровые хлеба, хотя лучшие сроки посева были упущены из-за ремонта трактора. Приходилось работать до позднего вечера, наверстывая упущенное. Уставали руки, болела спина. Возвращались в лагерь, когда уже давно проигрывал «Отбой!», мылись в пруду, — это несколько снимало усталость. В столовой нас всегда ожидала дежурная официантка. В палате валились на свою постель и вмиг засыпали. Но утром мы снова поднимались бодрые, свежие — молодость брала своё — и снова чёткий рокот стального коня катился над просыпающейся степью.

Как-то вечером мы задержались дольше обычного — закончили сеять просо. Сеялку завхоз распорядился оставить в степи, чтобы завтра не тащить её снова. Сеяльщики ушли раньше, мы возвращались почти в полной темноте.

— Что-то и луны сегодня нет! — ворчал Миша.

— Она взошла, да тучи густые на небе, поэтому и темно.

— Говорил Василию Ивановичу, чтобы фары поставить, он ведь их совсем поснимал, а теперь ползи в потёмках!

— Ты убавь скорость, — посоветовал я напарнику, — езжай потише, не то ещё угодишь куда-нибудь.

Тот не успел ничего ответить, как трактор съехал на какой-то склон довольно крутой, резко наклонился и медленно перевернулся на бок. Я успел убавить газ, Миша выключил скорость, трактор заглох. Оба каким-то чудом удержались наверху. Осторожно слезли на землю.

— Вот это называется высший пилотаж!

— Да, приземлились не очень удачно!

— А на что мы наехали?

Хотя было достаточно темно, мы обследовали препятствие и поняли, что это был земляной вал, которым пахотная земля отделялась от степных сенокосов.

— Ну, спрашивается: для чего нарыли этот вал?

— Не знали люди, что мы здесь ночью будем совершать полёты!

— Шутки шутками, но что же делать?

Вдвоём попытались сдвинуть стальную громадину, но трактор даже не шелохнулся.

— Ну, что же, — поднять мы его не поднимем, поехать — тоже не поедем, и никто не поедет, давай, Миша, сольём горючее в ведро — и конец!

Так и сделали. В лагере доложили об аварии завхозу, с трудом разыскав его, помылись в бане остатками воды — сегодня была суббота и пошли спать, даже не поужинав.

Утром я почувствовал усталость во всём теле, болела голова, ныли руки, ноги. С большим усилием заставил себя проделать со всеми зарядку, хотел разогнать болезненное состояние, пошёл на завтрак. Кушать не хотелось, разговаривать тоже не было желания, хотелось поскорее лечь в постель, что я незамедлительно и сделал.

Пролежал целый день, подскочила температура, меня лихорадило. Ребята укрыли несколькими одеялами, а я продолжал стучать зубами. Миша не отходил от постели, но помочь ничем не мог. Утром я не поднялся совсем. Миша к трактору пошёл с Натаном, а потом стал ходить сам.

Меня осмотрела Анфиса Васильевна и установила диагноз: малярия. Так я попал в лазарет, который до этого пустовал — никто из ребят не болел. Назначили постельный режим, приписали лекарства. Юные санитарки — наши девушки — как мне показалось, обрадовались, что, наконец, у них появился пациент и настоящая работа, присматривали за мной по всем правилам медицины и наставлений врача. Это были Аустра Краминя, Даидра Лецкальныш и Галя Товма. Я читал в их глазах сострадание и чувствовал тёплую заботу. Мне даже неудобно было, что за мной должен кто-то присматривать.

Утром состояние всегда было лучшим, и я мог переброситься несколькими словами с девушками. Хотелось подняться, пойти в степь, к трактору, к Мише, но врач требовала: лежать. А после обеда температура снова ползла вверх, я заворачивался в одеяла и до утра боролся с болезнью, потом ненадолго засыпал.

Пропал аппетит, я похудел, даже загар стал каким-то жёлтым. Не помогала и забота «сестёр-милосердия», как их называл Гурий Григорьевич.

Как-то они принесли книгу:

— Почитаешь, может быть? — положили мне на стул. На обложке виднелось: «Мартин Иден».

— Где вы достали?

— Где лежала — там пропала, — уклонились девушки от прямого ответа. Джека Лондона я любил читать. Перед болезнью у кого-то из девушек я видел эту книгу, но у кого именно — сейчас не мог вспомнить, а Галя не хотела сказать.

Урывками, когда спадала температура, я читал о сильном человеке, который упорно пробивал себе дорогу в капиталистическом обществе.

Миша теперь наведывался редко, он ведь работал один без смены. Натан тоже приболел. Как-то в обед в окне показалась голова Миши. Я обрадовался, увидев друга.