Чтение онлайн

— Так вот что я тебе скажу: глупости все это, недоразумение какое-то. Руку даю на отсечение.

— Блажен, кто верует…

— А ты? — И пристально посмотрел на Павла.

— А что мне? — равнодушно повел плечами Диденко. — Какое мне, в конце концов, до всего этого дело?

— А меня как раз интересует именно твое мнение как постороннего человека.

— На это я тебе, Грицько, так скажу, — осторожно начал Павло. — Если вообще о человеческой душе сказано, что она темный лес, то о женской можно иначе сказать: джунгли, где на каждом шагу подстерегает нас опасность — коварство, измена. Такова уж их природа женская. И никакими заклинаниями беде нашей, мужской тут не поможешь. Вот мой совет тебе: побереги руку, а то придется коротать тебе свой век калекой.

— А ну тебя к бесу! Все отшучиваешься! — горько вымолвил Грицько и снова заходил по комнате.

А Павло тем временем, как шашель дерево, точил его:

— Да и что ж тут невероятного, наконец? Что такое Орина? Женщина как женщина. И нельзя за это ее осуждать. Не будем уподобляться Кондратихе с мазницей. Мне-то, во всяком случае, никак не подходит эта роль — судьи. Сам, можно сказать, и послужил причиной всего этого.

Грицько так и окаменел перед ним.

— Как это «послужил причиной»? Чему причиной?

— Я шучу, конечно. Но тут есть и доля правды. Летом, когда я гостил у родичей, это ж я и организовал тот драматический кружок. Но разве я мог знать! А у них, как видно, с этого и началось. И не удивительно. Ничто ведь так не развращает молодую девушку, как сцена — безразлично, столичная ли это опера или просвитянский кружок, — эта повседневная игра в людские страсти, и преимущественно любовные. Сперва на сцене, под суфлера, на людях, а привыкнув — и вне сцены, украдкой от людей. На селе про Кондрата просто легенды ходят. Рябой, говоришь? Пустяки! Зато какая конституция богатейшая: настоящий племенной бугай!

— Ну, хватит! — оборвал Грицько. — Противно слушать! — Он так грузно опустился на диван, что загудели пружины, и затем, свертывая цигарку, добавил в ярости: — Вот чем тут живут! Нас там, в окопе, вши заедают, сыпняк, цинга с ног валит, а тут с жиру бесятся! — И выругался свирепо, по-окопному. Потом долго молчал, поникнув головой. Вдруг, словно от толчка, выпрямился. — В артистки, значит, записалась. Вот оно что!

«Кажется, проймет наконец!» — обрадовался Павло и сидел неподвижно, даже дышать стал тише, чтобы ничем не привлекать к себе внимания Грицька, ничем не нарушать ход его мыслей.

Но осторожность эта сейчас была излишней. Даже если бы из пушки неожиданно ударили тут же, под окном, то и это не вывело бы Грицька из глубокой задумчивости. В мыслях он снова был сейчас в Бондаренковой комнате. Мучительно напрягая память, перебирал в уме все разговоры, в которых упоминали Орисю. Но, кроме шутки Мусия и рассказа Гармашихи о болезни Ориси, ничего так и не мог больше вспомнить. Впрочем, и этого было сейчас достаточно. Уж один тот факт, что об истории с воротами никто — точно сговорились! — и словом не обмолвился, воспринимался им сейчас как подтверждение рассказа Диденко. И теперь в словах Скоряка о «стриженой невесте» слышалась ему не ласковая стариковская шутка, а едва прикрытая насмешка, а в словах Гармашихи о болезни дочки не столько жалость к ней, сколько глубоко затаенное материнское горе.

И сразу же у Грицька дыхание сперло от внезапной догадки. «А может, и не тиф совсем? Может, это только для отвода глаз, а на самом деле…» Он даже скрипнул зубами и все-таки не дал прорваться в сознание этой ужасной мысли. Но она прокралась окольными путями — как воспоминание не об Орисе, а о другой девушке из их же села. Еще до войны дело было. Нагуляла — да к знахарке за помощью. А потом тоже вот так, не один месяц провалялась в постели.

— Бред! — даже вздрогнул Грицько. Шершавой ладонью провел по лицу. Потом повернулся к Павлу: — Ну что ж… Сколько ни сиди… — И порывисто встал с дивана.

— Значит, пошли! — поднялся и Павло и весело добавил: — Тем более что, как подсказывает мне интуиция, нас уже давно ждет ужин. И даже с чарочкой.

Грицько горько усмехнулся.

— Да я уже… выпил… — покачал головой, — …ох и выпил!

Первым делом, как только Даша отворила дверь, Диденко спросил об Ивге Семеновне: не приходила ли?

— И сейчас тут. Ужинают.

Из столовой доносились стук приборов и негромкий говор. Потом вдруг — раскатистый басовитый смех.

— А кто там еще? — насторожился Павло.

— Борис Иванович с женой, — сказала Даша.

Грицько уже расстегнул было шинель, но при этих словах снова стал застегиваться. Павло это заметил.

— Без глупостей, Грицько! Если не хочешь, можешь ни с кем не встречаться. Уединимся на моей половине — и все.

Прошли в кабинет. Павло зажег настольную, под зеленым абажуром, лампу, быстро подошел к книжному шкафу, вынул бутылку и поставил на круглый столик перед диваном. Потом, пригласив гостя располагаться как дома, вышел распорядиться, чтобы ужин подали сюда.

Грицько подошел к окну и бездумно смотрел в бурлящую ночную муть. Метель не только не утихала, а разгуливалась все больше. Порывистый ветер рвал голые ветви кустов, шелестел сухим снегом по стеклам, тарахтел на крыше оборванными листами жести.

Из-за воя метели и грохота Грицько не услышал, как в комнату вошла Ивга Семеновна. Она поставила на круглый столик поднос с тарелками и закуской и сказала тихо:

— Добрый вечер!

Грицько повернулся на ее голос.

— Добрый вечер!

В комнате было полутемно, и он не сразу узнал ее, тем более, что она была не в том платье, в каком видел ее утром, а в керсетке и плахте. Только присмотревшись внимательно, узнал наконец.

— Ивга Семеновна! Что это вы оделись так? Или, может, и вы тоже… артистка?

— Артистка? Почему? — удивленно подняла брови женщина. Потом чуть заметно улыбнулась. — Нет, я не артистка. Скорее — учительница. Правда, уже больше года, как оставила работу в школе. А почему вы так решили? И почему «тоже»? — Грицько промолчал. — Ой, какой же вы невежливый! Дама спрашивает вас… Скажите — вы в самом деле такой дикарь или, может, только прикидываетесь?

— Должно быть, в самом деле, — хмуро ответил Грицько. — А особливо ежели учесть… как мне сейчас хочется… и не пойму толком — не то кому-то череп проломить, не то самому себе с разбегу лбом об стену.

— Сумасшедший! Что с вами? — Ивга Семеновна порывисто подошла к нему и дотронулась до его руки. — Что случилось? Да не молчите же! Вы прямо пугаете меня!

Она как будто и впрямь взволновалась. Грицько даже удивился.

— А что вам за дело? — И, чтобы смягчить немного грубость, добавил: — Если за каждого так переживать…