Чтение онлайн

111

Таким образом, в системе Шопенгауэра субъект и объект являются "коррелятами", поэтому их невозможно логически рассматривать друг без друга, или объяснить понятие познающего субъекта - это значит ipso facto объяснить понятие объекта и наоборот. В связи с этим Шопенгауэр пишет (ЧК, 41): "...быть субъектом означает то же, что иметь объект, а быть объектом - то же, что быть познаваемым субъектом". Далее он замечает, что в этом смысле "они являются одной и той же вещью, буду ли я говорить, что объекты имеют такие-то и такие-то неотъемлемые... определения (Bestimmungen), или же что субъект мыслит таким-то и таким-то образом, будет означать то же самое, если скажу, что объекты подразделяются на такие-то и такие-то классы или же что такие-то и такие-то различные познавательные способности присущи субъекту... Соответственно, все, что бы мы ни сказали, - "чувственность и понимание более не существуют" или "мир исчерпал свои возможности", - все это будет одно и то же".

Объясняя эти высказывания, необходимо помнить, что они были написаны под влиянием идей Канта. Шопенгауэр сам дает ясное сравнение концепции Канта о "единстве апперцепции", которую Кант рассматривает как непременное условие нашего познания объектов и, следовательно, она предопределена существованием всех явлений, - с собственным понятием "субъекта познания", которое аналогично кантианскому единству сознания (unitary consciousness),

112

само по себе не является объектом познания, так как его нельзя ни описать, ни познать как "субстанцию" или "сущность", обладающую эмпирическим свойством. И мы можем сами попытаться описать его чисто метафорически: например, мы можем сравнить его с некой "неделимой точкой", которая является фокусом ментальной активности. Но мы должны понимать, что мы находимся там, куда мысль, не говоря уже о доказательствах, практически не может проникнуть, и то, что мы говорим, в действительности всегда будет лишь метафорой или образом (том III) [1]. Однако существует другой, более легкий способ, который частично может разъяснить то, что явилось крайне неуместным в данном случае, но он будет весьма уместен при изучении и объяснении функций мыслящего субъекта, так как его функции в значительной мере образуют его сущностную характеристику. С этой точки зрения, эти функции можно распознать, исследуя природу нашего опыта, как существ, наделенных сознанием, которые сравнивают и классифицируют мир объектов, организованных в пространстве и времени и подчиняющихся законам причинности, так как те формы, в которых объекты являются нам - пространство, время и причинность, соответствуют и определяются познавательными способностями субъекта и определяются ими. Таким образом, придерживаясь терминологии Шопенгауэра, "субъективный коррелят" - то, что объективно представляется в виде пространственных и временных определений, это - "чувственность"; "субъективный коррелят" причинных определений - "понимание".

1 Эти и другие рассуждения о "познающем субъекте" можно сравнить с заметками Людвига Витгенштейна в его "Tractatus Logico-Philosophicus" ("Логико-философском трактате"), где он рассматривает "представляющийся" или "метафизический" субъект. Подобно Канту и Шопенгауэру, Витгенштейн различает субъект в этом смысле от эмпирического себя или индивидуума, который является объектом познания наряду с другими объектами. Таким образом, он "не принадлежит миру, а является границей мира" ("Tractatus" 5.632). И далее, подобно Шопенгауэру, он приводит сравнение с глазами, которые не могут видеть сами себя: "Можно сказать, что в этом случае [эмпирический субъект] можно смело сравнить с глазом и полем зрения. Ведь в действительности вы не видите свой глаз" ("Tractatus" 5.633). Такое сходство взглядов вряд ли случайно, Шопенгауэр на самом деле оказал значительное влияние на формирование взглядов Витгенштейна на раннем этапе его философского развития

113

Таким образом, можно сказать, что пространство, время и причинность принадлежат "исключительно объекту, и в то же время, будучи неотъемлемой чертой объекта, как такового, который, в свою очередь, неотъемлем от субъекта, как такового, но познаваемы через субъект, то есть их можно познать априорно, и в таком случае они могут рассматриваться как общая граница обоих" (том I). С одной стороны, возможно слишком упрощая, мы можем объяснить идею Шопенгауэра следующим образом: он утверждает, что то, что составляет эмпирическую реальность, можно определить, ссылаясь на существование определенной структуры, но поскольку применение этой структуры является необходимостью для обычного мышления и языка, то ее характер, в это же время, можно частично определить с помощью нас самих, как познающих и мыслящих существ. Таким образом, мы можем утверждать, что любой данный индивид имеет опыт, который проявляется в таких-то и таких-то формах. Из этого следует, что каждый индивид в определенной мере является "носителем субъекта" (Trager des erkennenden Subjekts), в том смысле, в котором подразумевает Шопенгауэр.

114

Подобные рассуждения могут пролить свет на другое, prima facie, несколько загадочное замечание, которое делает Шопенгауэр в этой связи, когда утверждает, что "объекты существуют для меня" ("Fur mich sind Objekte"), что, по сути, означает, что я есть субъект, что, в свою очередь, эквивалентно "Я знаю" (ЧК, 41).

Те утверждения, в которых говорится о существовании, например объектов или свойств, - в общем и без дальнейшей спецификации - создают значительные трудности, когда мы хотим применить их как утверждения для описания конкретного содержания мира или его характеристики. С другой стороны, поскольку они особым образом предполагают универсальные категории или "формальные понятия", то кажется невозможным рассматривать их по сути схожими с конкретным эмпирическим утверждением, содержащим определенные "описательные" понятия, например: "Жирафы существуют", но также было бы чрезвычайно парадоксально считать их бессмысленными, хотя бы только потому, что мы намерены признать их очевидно (почти очевидно) истинными. Как же в данном случае их объяснить?

Одним из подходов может быть рассмотрение утверждений о существовании объектов как частично относящихся, хотя и достаточно странным образом, к основной структуре понятийной схемы, которую мы используем для характеристики нашего опыта и для общения друг с другом; при таком объяснении любой, кто принимает участие в обсуждении существования объектов, как таковых, фактически усомнится в пригодности или, вероятнее, в пользе той схемы, которую мы обычно используем. Примерно таким же образом мы можем понять, что имел в виду Шопенгауэр в приведенной выше цитате, утверждая, что если мы говорим в общем о каких-либо существующих объектах, которые связаны с нами, тогда то, что мы говорим о них, должно иметь понятное объяснение в нашем мозгу и которое мы, как "носители субъекта", соотносим с нашим опытом.

115

И именно здесь, можно сказать, лежит суть его понимания мира как идеи или представления, основание его настойчивости в отношении необходимости взаимозависимости субъекта и объекта. Всем известно, что, выражая свои взгляды, он широко использует метафоры и парадоксы; всем известно также, что многое из того, что он выражает таким образом, вызывает значительные трудности для понимания. Но тем не менее, это не должно помешать нам распознать те, я полагаю, фундаментальные понятия, которые подчеркиваются этими средствами выражения. Природа, ее устройство, которое мы называем "объективной реальностью", - их нельзя постичь без усилий или "вычитать", познать, пассивно созерцая то, что "лежит перед нами".

Напротив, мы должны понять, что только мы сами устанавливаем степень объективности или субъективности, реальности и нереальности, которую мы подразумеваем в наших суждениях о том, что мы знаем, и только мы диктуем условия обоснованных объяснений и умозаключений, с помощью которых мы вразумительно выражаем наш опыт и знания; и все наше обычное знание и общение опирается на всеобщее использование и признание такого критерия. Более того, в связи с этим необходимо признать, что обычное понятие о себе как о "познающих субъектах" не может быть понято и осмыслено без признания его зависимости от коррелятивной концепции мира, организованного в пространстве и времени, мира, состоящего из различимых вещей и событий, в котором мы, с феноменальной точки зрения, выступаем как особые объекты.

116

Если же мы не учтем это соображение, то придем к распространенной ошибке всех теорий познания, в которых индивидуальный мыслящий субъект признается независимой самодостаточной сущностью, либо полагается, что сущность этого существа заключается в способности рассуждать чисто логически, либо, напротив, считается, что она имеет способность только понимать и координировать последовательность простых "идей", или "образов", или ощущений такого рода, на которые в XVIII веке ссылались эмпирики, например Кондильяк, когда говорили о "преображении души".

Время, пространство и причинность

Согласно Шопенгауэру, структура, в соответствии с которой мы всегда постигаем наш опыт, полностью обусловлена законом достаточного основания. И на первый взгляд это может показаться удивительным. Поскольку необходимо помнить, что когда мы впервые говорили об этом законе, то представляли его как закон, позволяющий нам повсюду искать и требовать выяснения интересующей нас причины, которая зависит от определенной ситуации и от той сферы, которую мы исследуем. Но в таком случае может оказаться непонятным, каким образом этот закон связан с теми проблемами, о которых мы говорили в предыдущей части, когда рассматривали условия и структуру нашего знания о мире. Возможно допустить, что все же существует некоторая связь между причинностью (рассматриваемой "как одна из форм, принадлежащих субъекту"), с одной стороны, и законом достаточного основания - с другой, поскольку Шопенгауэр в одном из определений закона указывает на то, что именно этот закон позволяет нам искать причинного объяснения явлений.

117

Но совсем по-иному обстоит дело с двумя другими основополагающими понятиями, которые он упоминает в связи с объективной реальностью, понятиями пространства и времени. Возможен вопрос, каким образом наше знание пространственных и временных связей может быть рассмотрено как конкретный случай применения закона? Ведь может показаться, что нет ничего общего между предполагаемой причиной и объяснением нашего представления о времени и пространстве. Но на этом трудности не кончаются. Закон достаточного основания описывается также как охватывающий логическое и аналитическое рассуждение вместе с методами, посредством которых возможно подтверждать и обосновывать утверждения. Но если это так, то, исходя из представления закона с точки зрения поиска причинности во всем, это слишком узкая трактовка его значения, и он не сможет исполнить свою роль; если же исходить из последнего его понимания, то рамки слишком широки.