Чтение онлайн

К началу столетия эти тенденции уже начали оказывать революционное воздействие на многие сферы человеческой жизни, на современные концепции самосознания и внутреннего опыта, на художественную деятельность и ее понимание, на историю и модели развития человека, а также стало возможным поставить серьезные вопросы и предложить новые пути интерпретации этих явлений. В свете этих идей оказалось невозможным соглашаться с теми утверждениями, которые касались изучения природы человека и его образа жизни, утверждениями, которые, главным образом, возникли в результате достижений физики и стали почти аксио

170

мами для некоторых мыслителей эпохи Просвещения. Следовательно, многие последующие философские работы могут рассматриваться как попытки придумать и ввести в обращение новые способы описания и передачи интеллигибельных аспектов поведения и сознания, для которых предыдущие, вдохновленные наукой "механистические" модели объяснения были, в лучшем случае, недостаточными, а в худшем - неподходящими. И в связи с этим новым движением одной из задач метафизической мысли было не стремление оправдать универсальное и всеобщее применение таких моделей, а, наоборот, объяснить ограничения, регулирующие правомерное использование этих методов.

Какова же позиция Шопенгауэра относительно такого рода достижений? Насколько собственная позиция Шопенгауэра по отношению к науке отражает ее последние достижения? В одном мы можем быть абсолютно уверены, а именно в том, что независимо от его взглядов на возможность применения этих достижений в философии он никогда не делал попыток защитить религию и ее устоявшиеся догмы. С другой стороны, его отношение к некоторым философским идеям, которые возникли в связи с романтизмом, следует считать более сложными, чем можно судить из его резких полемических трудов, направленных против его соотечественников. Так, он категорически отвергал большинство тех идей, которые, как он полагал, лежали в основе доктрин Фихте, Гегеля и их последователей. Например, он считал несостоятельной доктрину Гегеля о том, что реальность представляет собой такую картину мира, сущность которой заключается в развертывании фундаментальных логических категорий: ему казалось, что это заблуждение аналогично тому, которое Кант подверг критике, говоря о более ранних метафизических теориях. Кроме того, ис

171

торицизм гегельянской философии вызывает у него только насмешку; например, он крайне критически относится к представлению гегельянцев о предопределенности исторического развития и их взгляду "на историю мира как воплощение некоего единого плана", или, по собственному выражению гегельянцев, "органическому истолкованию истории", а также к их отношению к "философии истории как... к венцу всей философии" (том III). Шопенгауэр полагал ошибочным обращение к "историческому сознанию", которое можно найти у Гегеля, и связанное с этим утверждение о том, что не только миру свойственно постоянное "диалектическое" развитие, но также категории и способы размышления человека о своем опыте и его понимания меняются от века к веку. По понятию Шопенгауэра, постоянно изменяется не мир, а наше о нем представление; но даже и эти изменения касаются лишь незначительных подробностей и мелочей, и никогда - "мира в целом". Более того, универсальные формы, в которых он предстает перед нами, остаются фундаментально неизменными, составляя неизменные условия повседневного человеческого знания. Тем не менее, несмотря на то что он отвергал многое из того, что считал сутью основных положений своих немецких современников, Шопенгауэр разделял их критическое отношение к некоторым философским воззрениям XVIII века; в особенности к тем из них, которые касались взглядов на структуру человеческого разума и личности.

Ему казалось абсолютно неправильным их представление о том, что теоретически возможно дать адекватный и исчерпывающий "научный" анализ человека и его ментальных процессов. Подобный подход предполагал, что психические феномены могут быть разложены на элементы, подобные Ньютоновым частицам, и сводил эти феномены к дискретным "атомарным" идеям или ощущениям, причем предполагалось, что последние подчинены инвариантным квазимеханическим принципам сочетаемости и связей, которые могут быть зафиксированы посредством тщательного изучения и интроспективного наблюдения.

172

Следует, однако, заметить, что одно дело - отрицать возможность адекватного описания человеческой души и ее деятельности в рамках конкретной механистической модели, и совсем другое - предполагать, что любая форма научного исследования нашей душевной организации неизбежно приведет либо к ложным, либо, в лучшем случае, к поверхностным или вводящим в заблуждение результатам. Шопенгауэр, однако, не проводил четкой границы между двумя этими подходами, и когда он говорит об "эмпирической психологии", то всегда подразумевает, что она может лишь прикоснуться к поверхности явлений, но никогда - проникнуть в глубины человеческой души. И уж в любом случае он полагал осязаемым историческим фактом то, что проявленная ранее слепая вера в универсальную применимость научных категорий и научного метода породила вопиюще искусственные концепции о нашей природе вульгарного толка.

Иными словами, наука проявила свою абсолютную неспособность судить о фактах нашего внутреннего бытия, и я считаю, что вряд ли можно понять Шопенгауэров подход к науке вообще, не принимая во внимание его убежденность в том, что она оказалась бессильной в области, которая имеет для нас глубочайшее значение и превосходит все остальные по важности.

173

Таким образом, мы подошли к одному из пронизывающих всю систему Шопенгауэра вопросов, который, как я попытаюсь объяснить ниже, имел некоторое отношение к его основополагающей концепции воли и ее месту в общей Шопенгауэровой системе. Частные же вопросы, которые Шопенгауэр ставит, рассматривая изъяны научного знания, - это проблемы несколько иного плана, в основном касающиеся проблемы истолкования и интеллигибильности.

Границы научного понимания

Шопенгауэр начинает с того, что задается вопросом: действительно ли наука представляет нам полное объяснение фактов и событий. Все науки можно, грубо говоря, разделить на две основные группы. Первую группу составляют те, которые он называет морфологическими науками, - "это те науки, которые традиционно называют естествознанием". Такие науки занимаются классификацией и изучением определенных природных явлений, а различия их типов выявляются в результате сбора многочисленных примеров, тщательных наблюдений и сравнения их свойств и характерных форм. Шопенгауэр считает, что ботаника и зоология являются ярким примером этой научной сферы, исследования в которой привели к созданию сложных систем классификаций, в которые можно вместить и расположить в определенном порядке изучаемые явления. Однако "морфологические" науки не дают объяснений, и их следует отличать от тех, которые можно по контрасту назвать "этиологическими" науками и которые пытаются понять явления, а не просто классифицировать их и располагать в определенном порядке. Механика, физика, химия, физиология - все эти науки принадлежат к этиологической группе, и тогда возникает вопрос, каким образом они могут объяснить особенности мира, изучением которого занимаются.

174

В согласии со своими всесторонними исследованиями закона достаточного основания, Шопенгауэр рассматривает научное объяснение как сущностно каузальное.

Так, он пишет, "согласно неизменному правилу... одно изменение обуславливает другое, и далее - происходит следующее изменение, ведущее к еще дальнейшим изменениям" (том I), таким образом, происходящие в природе явления предстают перед нами в определенном порядке, при этом открытие закономерностей, управляющих явлениями в мире, доступно нашему восприятию и, по сути, относится к эмпирическому процессу. Такой подход Шопенгауэра к этому вопросу в некоторой степени совпадает с известным методом причинного объяснения, которым пользуются некоторые современные философы. Этот метод заключается в следующем: суть объяснения состоит в соотнесении умозаключений об определенном явлении (которые иногда называют "исходными" или "базовыми") с общепринятыми утверждениями или законами. Многие принимают этот подход, потому что он не требует установления связи между причиной (или причинами) и следствием: эта связь объясняется с точки зрения универсальных корреляций между явлениями de facto, причем эти корреляции проверяются и подтверждаются эмпирическими методами. Тем не менее использование такого метода анализа для интерпретации научных объяснений привело Шопенгауэра к пониманию его несостоятельности. Он пытается доказать, что если предположить, что этот метод доказательства правильный, а научное объяснение сводится лишь к объяснению корреляции доступных наблюдению событий с другими событиями или состояниями, которые возможно обнаружить исключительно опытным путем, то мы будем глубоко разочарованы научными достижениями в различных областях.

175

Несомненно, если нам скажут, что события происходят в определенной последовательности и что существуют универсальные законы, управляющие обстоятельствами и условиями, при которых могут происходить определенные явления, такое знание позволит нам, с одной стороны, сделать большое количество полезных умозаключений и достичь практических целей. Но разве этого достаточно? Не напоминает ли нам это мраморную плиту, на поверхности которой мы можем рассмотреть множество прожилок, но не можем знать их расположения внутри плиты (том I)? Или такую ситуацию с человеком в компании людей, каждый из которых представляет этому человеку людей в компании как своих друзей или родственников, в результате чего человек в итоге останется в замешательстве по поводу того, в каких отношениях на самом деле находятся эти люди между собой или каково их отношение к этой компании?

Таким образом, Шопенгауэр делает вывод, что, несмотря на то что наука предоставляет нам достаточно различных явлений в их взаимосвязи, которые мы можем воспринимать с помощью чувственного опыта, сами же эти явления по-прежнему остаются неизвестными нам, выражаясь метафизически, - остаются "незнакомцами": их подлинная сущность и истинное значение скрыты для нашего понимания. В этой связи будет уместно процитировать сравнение, которое приводит Шопенгауэр: "Мы подобны человеку, который ходит вокруг замка в поисках входа в него, при этом лишь изредка бросая взгляд на его стены" (том I).