Чтение онлайн

– Да что васъ обидѣли тутъ что ли?

– Нисколько. Всѣ держали себя, какъ должно.

– Нѣтъ, видно, не какъ должно! Да вотъ я сейчасъ разузнаю.

И проворно повернувшись, Небѣда изчезъ изъ газетной. Софьинъ вскочилъ чтобъ удержать его, даже крикнулъ ему вслѣдъ: но Небѣда, не оборачиваясь, махнулъ головой съ видомъ рѣшительнымъ, и оставилъ Софьина посреди комнаты съ протянутыми впередъ руками.

Первымъ, на кого обрушился Небѣда, былъ тотъ господинъ язвительнаго свойства, который вызывался проучить Софьина. Къ несчастію своему, этотъ храбрецъ не поудержался, и повторилъ нѣсколько словъ въ духѣ прежней своей реплики. Небѣда ринулся на него, какъ коршунъ на цыпленка, и въ пухъ разщипалъ его, не стѣсняясь ни въ выраженіяхъ, ни въ громогласіи. Досталось и Трухтубарову и Ерихонскому и Тошнину, досталось всѣмъ, кто имѣлъ неосторожность подойти въ эту пору къ кружку, образовавшемуся около Небѣды. Голосъ его раздавался во всѣхъ сосѣднихъ комнатахъ, и даже оффиціанты высунули изъ буфетной свои осклабленныя физіономіи.

Софьянъ слышалъ все до единаго слова. Блѣдный, встревоженный онъ твердыми шагами вошелъ въ залу и взявъ за руку Небѣду, сказалъ окружавшей его толпѣ:

– Я очень сожалѣю, господа, что появленіе мое здѣсь сдѣлалось поводомъ къ раздору между вами. Уступаю всѣмъ безвозмездное право перецѣнивать и бранить меня, сколько угодно: но объ одномъ прошу, – не обижайтесь горячимъ словомъ Онисима Сергеича, и еще, – если станете судить меня, то забудьте одно имя, уваженіе къ которому вы должны имѣть всѣ, какъ люди благородные. Прощайте, господа; говорю, прощайте, а не до свиданія!

И пожавъ руку Небѣды, Софьинъ шибко пошелъ вонъ изъ Клуба. Но въ дверяхъ чуть не столкнулся онъ съ Пустовцевымъ: отступивъ другъ отъ друга, они остановились на одно мгновеніе. Софьинъ посторонился, и Пустовцевъ, взбивая лохматые волосы, вошелъ въ залу, небрежно переваливаясь съ ноги на ногу.

И долго потомъ досужіе языки теребили честь, имя и каждое слово Софьина, и долго еще служилъ онъ предметомъ насмѣшекъ и язвительныхъ порицаній. Пульки окончательно разстроились, что также подало поводъ записнымъ игрокамъ побранить Софьина за его неумѣстное появленіе.

А что же Софьинъ?.. О, не приведи Богъ никого быть на его мѣстѣ!.. Свѣтъ-инквизиторъ жесточе и изобрѣтательнѣй изверга Торквемады истерзалъ, измучилъ свою жертву!..

Вотъ ужь болѣе недѣли, какъ опущены сторы у оконъ квартиры Софьина; болѣе недѣли, какъ никто не потревожилъ подъѣзднаго колокольчика, да и самого жильца не видать что-то нигдѣ. Особы, которыя имѣютъ страшную охоту все выпытывать да вывѣдывать, начали уже безпокоиться, и нѣкоторыя даже рисковали подсылать горничныхъ и лакеевъ поразвѣдать немножко, хоть бы и окольнымъ путемъ, какъ-дескать, что и почему? Спрашивали наконецъ и Небѣду, но и отъ него ничего не узнали: однихъ Онисимъ Сергеевичъ вовсе не удостоивалъ отвѣтомъ, другіе услышали отъ него только какое-то бормотанье подъ носъ, а инымъ онъ просто говорилъ; "убирайтесь, пожалуста!" – и только. Самъ авторъ не знаетъ, какъ доложить читателямъ о томъ, что намѣренъ предпринять Софьинъ. Одно только удалось намъ подмѣтить, что на другой день, послѣ клубской исторіи, онъ посылалъ Никиту въ Казначейство, и потомъ черезъ часъ на почту съ какимъ-то пакетомъ. Встрѣтившійся съ Никитою поваръ Трухтубаровыхь, состоявшій съ нимъ въ дружескихъ связяхъ и родной братъ Кици – предмета нѣжной страсти его, полюбопытствовалъ было узнать адресъ на пакетѣ, но Никита отвѣчалъ только: "не утруждайтесь, Михайла Кирилычъ, ни льзя-сь. Посылаемъ въ американскія земли, чтобъ клубники оттуда прислали-съ. Катеринѣ Кириловнѣ наше глубочайшее-съ." Вотъ и всѣ свѣдѣнія о Софьинѣ; больше ни имѣется. По уваженію таковыхъ обстоятельствъ, мы по неволѣ должны оставить на время Софьина, и заняться другими дѣйствующими лицами нашего разсказа.

Онисимъ Сергеевичъ напрасно такъ много безпокоился о здоровьѣ своей Marie. Докторъ изъ своихъ лишь видовъ и для того, чтобъ придать болѣе цѣнности своему искуству, навязалъ паціенткѣ своей опасную болѣзнь, а въ сущности, это было не болѣе, какъ нервическое раздраженіе. Дня три Marie пролежала въ постели, да и то лишь потому, что такъ предписалъ докторъ, и что ей не непріятно было видѣть себя предметомъ особенной заботливости и предупредительнаго ухаживанья всего семейства. Къ тому жь она смекнула, что болѣзнь эта очень кстати избавляла ее отъ разныхъ домашнихъ сценъ, которыя иначе неизбежно послѣдовала бы по горячимъ слѣдамъ извѣстнаго произшествія. Подъ теплымъ одѣяломъ, ни кѣмъ небезпокоимая, Marie могла свободно давать волю разнымъ думамъ, соображеніямъ и дѣвическимъ мечтаніямъ. Самолюбіе начинало напѣвать ей, что въ сценѣ, произшедшей между Пустовцевымъ и Софьинымъ, она была лицо немаловажное, что ей даже позавидовать можно, потому что произшествія такого рода бываютъ лишь изъ-за такихъ, которыя стоятъ далеко выше прочихъ смертныхъ, что въ Петербургѣ, какъ проговорилась однажды Соломонида Егоровна, почти всякій день случаются такія исторіи, нисколько впрочемъ не роняющія репутацій прекраснаго пола, а напротивъ дающія счастливицамъ громкое названіе львицъ. Мало-по-малу Marie начала считать себя героиней какого-то романа. Разсужденія и тайныя внушенія Пустовцева и тутъ дѣлали свое дѣло: стоило только прибѣгнуть къ памяти, чтобъ найти ловкіе софизмы, которыми Пустовцевъ умѣлъ убаюкивать крикливый голосъ совѣсти и оправдывать всякую неосторожность своей жертвы, увлекая ее къ чему-то болѣе страшному. Дерзкія выходки его противъ человѣка, ничѣмъ его не оскорбившаго, уступали въ воображеніи Marie бойкой рѣшимости и отвагѣ его, которыя всегда имѣютъ особенную прелесть въ глазахъ молодежи. Зоркая наблюдательность Софьина часъ отъ часу становилась противною самолюбію Marie, и подъ конецъ своей импровизированной болѣзни, она сама уже готова была мстить докучливому аргусу злой насмѣшкой и кровавымъ упрекомъ. Она находила въ отвагѣ своего поклонника рѣшительное доказательство глубокой привязанности къ себѣ, и съ нетерпѣніемъ ожидала позволенія выйти изъ своего лазарета, чтобы приступить къ развязкѣ произшествія, такъ взволновавшаго ея умъ юный и заставившаго сильнѣе биться неопытное сердце. Одно безпокоило Marie, – это гнѣвъ отца и недовольство его Пустовцевымъ на первыхъ порахъ. Она ни могла не слышать нареканій и угрозъ, которыми Онисимъ Сергеичъ щедро осыпалъ этого губернскаго льва; она не безъ трепета взглядывала на отца, когда онъ, суровый и задумчивый, входилъ въ ея комнату, и ежеминутно ожидала разсказа о какой либо болѣе или менѣе непріятной встрѣчѣ с ъПустовцевымъ. Хоть ей и хорошо была извѣстна нерѣшительность отца и любовь его къ н ей: но все таки она опасалась его мгновенныхъ вспышекъ, отъ которыхъ значительно могла пострадать желаемая развязка героически начатаго ею романа.

Что касается до Соломониды Еіоровны, то она была слишкомъ…. какъ бы это сказать… тупа что ли, чтобъ понять толкомъ что нибудь въ этомъ дѣлѣ. Сначала оно ошеломяло ее, но потомъ она попробовала пригнать это произшествіе къ своей любимой аристократической мѣркѣ, и вышло хорошо. Соломонида Егоровна даже рада была тому, что теперь будетъ говорить о ней весь городъ, и что ея Marie можетъ сдѣлаться предметомъ зависти такихъ-то. Вообще, эта барыня готова была шлепнуться въ грязь всемъ корпусомъ, лишь бы заставить говорить о себѣ публику. Она даже удвоила вниманіе къ Marie и стала питать къ ней что-то въ родѣ уваженія; крѣпко хотѣлось ей на первыхъ порахъ упрекнуть дочь свою въ какой-то неосторожности: но поразмысливъ на досугѣ, она никакъ не могла дать себѣ отчета, въ чемъ состояла эта неосторожность, и поступила ли бы она сама иначе, еслибь паче чаянія въ стары годы приключилась и съ ней такая же притча. Такъ дѣло и осталось. Соломонида Егоровна благоразумно рѣшила ждать развязки, предоставивъ себѣ удовольствіе отпустить на этотъ случай нѣсколько подготовленныхъ и давно уже мучившихъ ее высокопарныхъ сентенцій.

Сказать по правдѣ, такъ и Онисимъ-то Сергеевичъ порядочный колпакъ. Мы слышали разговоръ его съ Софьинымъ – это странное сочетаніе истиннаго родительскаго чувства съ непостижимой и непростительной безпечностью; были свидѣтелями горячаго, но не совсѣмъ благоразумнаго заступничества его за Софьина предъ посѣтителями Клуба: но на томъ вѣдь все и кончилось. Онисимъ Сергеичъ, пойманный въ расплохъ такимъ неожиданнымъ событіемъ, напалъ на одну мысль – помѣшать дуэли, которая могла повредить репутаціи Marie, не подумавъ о томъ нисколько, что "злые языки страшнѣе пистолета", и что имя его дочери все-таки будетъ гулять въ толпѣ, изорванное сплетнями, клеветой и насмѣшкой. Онъ безошибочно разсчиталъ на благородство и твердость нравственныхъ правилъ Софьина: но и тутъ опять не поразмыслилъ о той великой жертвѣ, какую заставляетъ приносить человѣка, живущаго въ обществѣ и неизбѣжно подчиненнаго его драконовымъ законамъ. Достигнувъ желаемаго, хоть и съ ущербомъ чести и спокойствія неосторожно-снисходителыіаго человѣка, Онисимъ Сергеичъ успокоился, а перебранка съ клубскими почти убѣдила его въ томъ, что главное съ его стороны уже сдѣлано, что осталось ужь пустое – разбить враждебныя Софьину мнѣнія, засѣвшія по угламъ гостиныхъ и въ тиши кабинетовъ. Но одному только Небѣдѣ не могла быть понятною ошибка такого взгляда…. Разтративъ весь запасъ энергіи, Небѣда пустился кстати и некстати декламировать апологіи Софьину, и не видя возраженій и горячихъ репликъ, самъ началъ помаленьку ослаблять сильныя мѣста своихъ апологій, думая этимъ окончательно преклонить противниковъ на сторону своего protegée, и кончилъ тѣмъ, что и самъ сдѣлался смѣшнымъ и Софьина съ ногъ до головы облѣпилъ грязью. Въ первые дни, встрѣчаясь съ Пустовцевымъ, Небѣда отворачивался отъ него и даже не хотѣлъ приподнимать шляпы на его вѣжливый поклонъ, – и опять попалъ въ смѣшную ошибку, показавъ себя разобиженнымъ ребенкомъ. Не далѣе однакожь, какъ черезъ недѣлю, на четвергѣ у Трухтубаровыхъ, Небѣда, по нарочитому старанію хозянна, усѣлся съ Пустовцевымъ въ страстно-любимый имъ ералашъ, и къ концу игры весело уже разговаривалъ съ своимъ недругомъ; ибо Пустовцевъ, всегда ловкій и находчивый, умѣлъ и въ этотъ разъ поддѣлаться къ Небѣдѣ, то открывая ходъ съ той карты, которая рѣшительно наклоняла игру въ пользу Онисима Сергеевича, то дѣлая намѣренныя ошибки, отъ которыхъ Небѣда приходилъ въ восторгъ и увѣрялъ всѣхъ и каждаго, что онъ не узнаетъ Валеріана Ильича, и что теперь онъ – Небѣда просто непобѣдимъ. Послѣ ужина, когда Онисимъ Сергеевичъ, подъ вліяніемъ любимаго имъ лафита, началъ говорить о Софьинѣ, разчетливый Пустовцевъ изъявилъ сожалѣніе о произшедшемъ между ними такъ кстати, обвинилъ себя, по видимому, такъ искренно, что Небѣда крѣпко пожалъ ему руку и просилъ забыть все, и даже, если можно, помириться съ Софьинымъ. Всѣ видѣвшіе и слышавшіе это въ одинъ голосъ назвали Небѣду простофилей, а Пустовцева умнымъ и ловкимъ человѣкомъ.

Въ семействѣ своемъ Онисимъ Сергеичъ тоже сбился, какъ говоритъ Созонтъ Евстафьевичь Тошный, "съ пантелыку". Первый день онъ бродилъ по комнатамъ, будто потерянный, сердито поглядывалъ на всѣхъ, отбивая тѣмъ у всякаго охоту заводить съ нимъ разговоръ, и угрюмо принималъ предупредительныя услуги Соломониды Егоровны, которая, и безъ умысла, разсыпалась передъ нимъ мелкимъ бѣсомъ. Нѣсколько разъ подходилъ онъ къ постели, на которой лежала Marie; физіономія его выражала при этомъ что-то рѣшительное: но больная боязненно взглядывала на отца, и мгновенно изчезало съ лица его грозное выраженіе; взявъ руку любимой дочери, онъ наклонялся къ ней и спрашивалъ тихимъ и мягкимъ голосомъ: "ну что, лучше ли тебѣ, Маша?" Отъ радости не зналъ старикъ что и дѣлать, когда Marie вышла въ первый разъ послѣ болѣзни въ гостиную. Сказать по правдѣ, и хороша же она была! Спальный чепчикъ такъ мило шелъ къ этому немножко поблѣднѣвшему личику; бѣлый подроманъ, стянутый пунцовымъ кушакомъ, такъ обольстительно драпировалъ свободными складками ея чудесную фигурку; уютненькая ножка, шаловливо высвободившись изъ просторной туфли, такъ живописно рисовалась на голубомъ фонѣ мягкаго ковра, что и не отцовское сердце растаяло бы, какъ ледъ среди лѣта. За тожь и Онисимъ Сергеичъ былъ самъ не свой: онъ садился возлѣ дочери, обнималъ ее и цаловалъ такъ нѣжно, что Marie не могла удержаться отъ слезъ. Самъ старикъ однажды чуть не расплакался, и въ какомъ-то опьяненіи задушевнаго восторга почти прокричалъ: "выздоравливай, Маша, право, выздоравливай! Пиръ задамъ! Всѣхъ приглашу, кого только пожелаешь! Знать не хочу никого и ничего!"

Одна лишь Елена вѣрнѣй всѣхъ понимала сущность этого дѣла: видѣла и ошибки отца, и заблужденіе матери и опасное увлеченіе сестры. Попробовала было она какъ-то разъ заикнуться объ этомъ: но ее уняли, замѣтивъ, что это не ея дѣло; а маменька прибавила еще, что въ ней дѣйствуетъ зависть и что сердце у ней каменное… Нѣтъ ничего хуже положенія старшей сестры, считающей себѣ пятъ или шесть единицъ свыше двухъ десятковъ лѣтъ, когда она видитъ, что младшая сестра, которую не такъ давно она ставила въ уголъ, уже поднялась на ноги и сдѣлалась предметомъ ухаживанья отборной молодежи и особеннаго вниманія самихъ родителей! Ой, mesdames, не будьте слишкомъ взыскательны! Не то и съ вами тоже станется, что съ Разборчивой Невѣстой дѣдушки Крылова!..

Но угадайте, кто въ семействѣ Небѣды явился открытымъ и опаснымъ противникомъ Софьина?.. Жорженька. Вы улыбаетесь, читатель, что я ставлю порядочнаго и солиднаго человѣка на одну доску съ мальчишкой, не заслуживающимъ вашего вниманія: но позвольте, – и крѣпкое дерево точитъ презрѣнный червь, и камень-самородъ долбитъ ничтожная капля. Такъ и тутъ. Припомните только отношенія Жорженьки къ папенькѣ и маменькѣ, и обратно, – тогда вы непремѣнно согласитесь, что онъ не совсѣмъ такой ничтожный противникъ, какимъ представляется съ перваго раза. Marie онъ терпѣть на могъ, равно какъ и она не любила Жоржа, насмѣшливо прозвавъ его "надеждою семейства": но слово дуэль было ему знакомо со всѣми подробностями. Не ребяческой головѣ было обсудить поступокъ Софьина, когда и сѣдыя головы преклонялись предъ кумиромъ общевѣковаго предразсудка. Жорженька понялъ только, что дуэлъ не состоялась, а не состоялась потому, что Софьинъ струсилъ. Въ этомъ убѣжденіи Жорженька, искусно подстрекаемый Пустовцевымъ, открыто и съ ожесточеніемъ пошелъ противъ Софьина, дѣйствуя сначала на маменьку, а потомъ и на папеньку.

– Ахъ, Онисимъ, говорила иногда Соломонида Егоровна, что это за благородныя побужденія у нашего Жоржа!

– Отожь, бестія! подтверждалъ Онисимъ Сергеевичъ; въ военную его, въ военную! Тамъ такихъ любятъ.

Надо знать, что Жорженька былъ на самой короткой ногѣ съ Пустовцевымъ, и съ наслажденіемъ вдыхалъ въ себя зараженную атмосферу его житья-бытья. Пустовцеву надобенъ былъ повѣренный, курьеръ между нимъ и Marie, и Жорженька какъ нельзя лучше исполнялъ обѣ эти должности. Крайне недовольна была этимъ Marie, потому что, повѣривъ тайну свою мальчишкѣ, она отдавала себя въ его руки, – и Жорженька пользовался этимъ превосходно. Услуживая Пустовцеву изъ привязанности, онъ никогда не отказывался и отъ того, чтобъ угодить Marie: но за то же, при первой вспышкѣ ея за какую нибудь дерзость, онъ давалъ ей понятъ, что можетъ повредить ей много, пересказавъ только отцу и матери о томъ, что ему извѣстно, – и Marie поневолѣ должна была пасовать передъ своимъ милымъ братцемъ. Впрочемъ въ этомъ отношеніи она дѣйствовала гораздо осмотрительнѣй своего поклонника, и ниразу не сдѣлала ему никакого порученія по части романической; за то Пуетовцевъ нисколько не стѣснялъ себя передъ Жоржемъ, и снабжая его разными бездѣлками, а иногда и деньгами для секретныхъ расходовъ, требовалъ отъ него всякій день подробнаго отчета въ томъ, что дѣлала Marie дома, кто у нихъ былъ и что тамъ говорилось. Жорженька переносилъ отъ Пустовцева къ сестрѣ своей книги съ потаенными замѣтками, вѣсти о томъ, гдѣ она будетъ и гдѣ надѣется его встрѣтить и разнаго рода сюрпризы, состоявшіе по большой части въ такихъ вещахъ, которыя имѣли видъ обыкновеннаго вниманія, и которыя она весьма свободно показывала своимъ родителямъ, не находящимъ въ этомъ ничего особеннаго. При всемъ томъ цѣлей Пустовцева Жорженька не зналъ и не понималъ; разъ потому, что объ этомъ и рѣчи никогда не было, а съ другой стороны онъ уже не одинъ урокъ выслушалъ отъ Пустовцева о брачныхъ связяхъ, всегда безстыдно имъ осмѣиваемыхъ. Ознакомленный пріятелемъ своимъ съ презрѣннымъ волокитствомъ и съ презрѣннѣйшимъ Чикарскимъ, и сдѣлавшись Казановой въ миніатюрѣ, Жоржъ и въ настоящемъ поведеніи Пустовцева видѣлъ не болѣе, какъ нѣсколько облагороженное и болѣе трудное волокитство, и усердно помогалъ ему въ этомъ, тайно радуясь униженію и посрамленію гордой и ненавистной ему сестры.