Чтение онлайн

– Верно! Вино и коньяк - что небо и земля!
– подтвердил я.

– Не то говоришь, сынок! Между небом и землей, как и между телом и одеждой, нет ни разницы, ни расстояния... Небо - одежда земли, небо вселенная. И земля наша - в том же небе, то есть во вселенной. А вселенная - это божество. А что такое божество? Это - вечность, в которой пребывает все земное и все то, в чем овеществлено само божество. Понятно тебе?
– спросил дядя Геворк и погладил меня по голове.

Я весь напрягся. Столь непонятным и умным я видел и слышал дядю Геворка впервые.

– Нет, ничего я не понял, дядя Геворк!
– признался я.

– Сейчас поймешь!
– сказал он, и не успел я моргнуть, как мой слон исчез с доски.

– Дядя Геворк, верни слона!
– взмолился я.

– Ладно, возвращаю! Сегодня день помилования!
– Дядя Геворк поставил слона на место и вдруг запел вполголоса:

Чичинадзе, жизнь ты нам расстроил.

Для чего, зачем ЗАГЭС построил?

Темных улиц в городе не стало.

Девки, поцелуи - все пропало.

Он пел так сладко и приятно, так легко и красиво, что я даже рот разинул от удивления. Впервые я видел поющего дядю Геворка.

– Ва-а-а!
– вырвалось у меня.

– Что, понравилось?
– спросил довольный дядя Геворк.

– Поешь, как бог, дядя Геворк! Чего же ты до сих пор таился?

– Вот это ты хорошо сказал - "как бог!". Гм, а кто ее слышал - песню бога?

– А вправду, поет ли бог?
– подумал я громко и сам же ответил себе:

– Впрочем, для кого ему петь, когда его же прославляет и воспевает весь свет.

– Бог, если и поет, то всей вселенной!
– сказал дядя Геворк.

– Как?

– А так - за пятак! Если бог создал мир, то и должен петь для своего детища. Нельзя ведь растить дитя без колыбельной?
– рассмеялся дядя Геворк.
– А мне как теперь быть, взять твою глупую королеву или подарить ее тебе?

– Дядя Геворк, ты куда сегодня ходил - на работу или в церковь?

– А что?
– нахмурился дядя Геворк.

– Больно ты сегодня мудрый и грустный.

Дядя Геворк закурил и долго молчал, наблюдая, как вьется и рассеивается голубой дымок. Докурив папироску и погасив окурок в пепельнице, он заговорил:

– Сегодня опять меня вызывали.

– Куда, дядя Геворк?

– Туда, - вскинул он голову, - по поводу плена.

– Да ты что, не кончилось это?
– огорчился я.

– Видать, не кончилось.

– Что же ему нужно от тебя?

– Он предъявляет мне два, вернее - три обвинения. Первое - почему и как я попал в плен, второе - почему я не покончил с собой, и третье почему я пел в ансамбле песни...

– В каком еще ансамбле?
– удивился я.

– А черт его знает! Когда мы, еле волоча ноги, возвращались с каменного карьера, я и один русский парень, Костя Суворов, старались развлечь изможденных ребят, Костя играл на балалайке, я пел:

Гей-гоп, гей-гоп,

мадам попугай,

гей-гоп, гей-гоп,

один рубль дай...

Это я пел для русских, а для грузин - ту самую песенку, про ЗАГЭС. Вот те крест, видит бог, для немцев я не пел никогда и ничего! Сами они, сволочи, распевали нашу "Сулико"... А теперь этот бессовестный тип пристает ко мне - почему я услаждал немцев!.. Как я попал в плен? Будто знаю и скрываю! Посадили нас в товарные вагоны, повезли куда-то. А спустя три дня - пожалуйста, вылезайте, а кругом - немцы! Вот и объясни теперь ему, как это случилось! Почему не застрелился! А было у меня оружие? И разве так просто - застрелиться?
– Дядя Геворк закурил снова. Рука у него дрожала.
– Спрашиваю, сколько тебе лет, сынок...

– Кого спрашиваешь?

– Да этого следователя, будь он неладен...

– Как его фамилия?

– Дай вспомнить... Такая, знаешь, имя и фамилия вместе...

– Алекси-Месхишвили?

– Нет...

– Гогисванидзе?

– Нет... Да, вспомнил! Гигиберия!.. Спрашиваю, сколько тебе лет, сынок, такой ты скорый и строгий... Не твое, говорит, это дело! Через три дня не получу исчерпывающего ответа, потом пеняй, говорит, на себя!

– Ты тоже хорош! Что ты мне все это рассказываешь? Рассказал бы ему!

– Гм, расскажешь, когда на лбу у него вот такими буквами написано: "Входа нет!"

– В следующий раз, когда он вызовет тебя, возьми меня с собой! потребовал я. Дядя Геворк рассмеялся.
– Да ты не смейся, я говорю серьезно - возьми меня с собой!

– Ладно, сынок, возьму, только коня и ладью поставь на место - они оба твои, как же ты их берешь?

– Ну и черт с ними, не твое дело!
– сказал я в сердцах и смешал фигуры. Дядя Геворк спокойно разложил их по местам.

– Что, видишь, что моя берет, и на попятную? Играй, не вешай носа, у нас впереди целых три дня!
– Дядя Геворк сделал ход и записал его. Видишь, записал, чего же ты ждешь?

Дядя Геворк как будто ожил, лицо у него порозовело, в голосе появились озорные нотки.

– Ну-ка, расскажи, как это было, на экзамене? "Кто перевел на грузинский язык "Капитал" Маркса"? И что ты ответил? "Энгельс"? Расскажи, расскажи!

Дядя Геворк встал, поднес левую руку к виску и произнес пропавшим вдруг голосом:

– Слышь, Мито, со мной, кажется, все...

Потом сел, поднял вверх лицо с расширенными от изумления глазами, "Аствац, инчу амар!" - проговорил по-армянски, уронил седую голову на шахматную доску и... кончился...

Дядю Геворка похоронили в первый вторник июня 1950 года. Уже к двенадцати часам дня вся улица Ниношвили, все перекрестки были забиты народом.

На Дезертирском базаре я накупил много белых роз и с огромным букетом в руках вошел в комнату, переполненную родными и близкими покойного. Сперва они не узнали меня - из-за букета не было видно моего лица. Но когда я подошел к гробу, положил букет у ног дяди Геворка и выпрямился, в комнате раздались такие вопли, что сердце у меня дрогнуло и я разревелся, как побитый ребенок.

– Папочка, дорогой, видишь, как тебя Митуша любил, сколько роз он тебе принес...
– запричитала Нелли.

– Подойди, подойди к нему, бедный мой неудачник, - присоединилась к ней, раздирая лицо, тетя Анетта, - не было никогда у тебя стипендии, не выигрывал ты никогда в шахматы, а теперь не стало и твоего дорогого дяди Геворка... Некому больше сказать тебе "шах!"... Встань, Геворк, встань и спроси у него - на какие деньги он накупил столько роз, я ведь знаю - по три рубля штука на базаре... Расскажи, парень, расскажи своему дяде Геворку, не стесняйся...