Чтение онлайн

Обращение франкского короля Хлодвига в католическую веру (496 г.), примеру которого последовали и другие германские монархи, устранило последнее серьезное препятствие, стоявшее на пути германцев и римлян к сотрудничеству. (Прежде франки, как и прочие германские племена, придерживались арианства, соответственно, были еретиками в глазах римлян.) Аэций заложил фундамент, на котором Теодорид (не путать с его тезкой, королем визиготов!) смог выстроить удачный римско-германский синтез в остроготской Италии. Из него развилась европейская средневековая цивилизация, политическим средоточием которой стали империя Карла Великого и Священная Римская империя. (Их преемником мы, вероятно, можем считать Европейский союз.)

Рим оставался центром европейской цивилизации все две тысячи лет нашей эры. Западная империя существовала почти четверть этого времени, Восточная — около трех четвертей, до 1453 года, когда пал Константинополь. (К примеру, король Генрих VIII родился менее чем через полвека после сего события, а это, с точки зрения длинной исторической перспективы, — позавчерашний день.) Влияние Рима на архитектуру, право, языки, искусство, религию, формы правления и т. д. и т. п. безмерно — и долговечно. Возьмем лишь один пример: почти два столетия у власти в Британской Индии находились молодые люди, получившие классическое образование и правившие страной по той же модели, какая была свойственна Римской империи; и в целом, что бы там ни говорили о моральных принципах империализма, управляли этим субконтинентом довольно-таки грамотно. Рим оставил нам замечательное наследие, и немалая заслуга в сохранении и передаче его принадлежит Аэцию — «последнему из римлян», как сказал о нем Прокопий.

Рассматривая историю Римской империи в V веке, мы довольно хорошо осведомлены о том, что именно случилось, но не всегда — почему или как это произошло. Это вынуждает автора исторической книги «оживлять» состоящую из подлинных фактов основу произведения при помощи собственных гипотез и догадок, что позволяет лучше показать мотивировку и индивидуальные черты реальных персонажей. К примеру, нам неизвестно, действительно ли Аттила планировал создать «Великую Скифию» — это не более чем мое личное предположение. Тем не менее, то, что он мог этого желать, — вполне возможно. Величайшие завоеватели — Александр, скажем, или Наполеон — всегда стремились удовлетворить свои амбиции за счет разграбления городов и захвата чужих территорий.

Несмотря на немалое количество гипотетических отступлений, в своей работе я — за исключением некоторых отдельных случаев — старался строго придерживаться известных исторических фактов. (История Аттилы и Аэция столь необычна сама по себе, что и не нуждается в каком-либо приукрашивании.) Тем не менее кое-где мне пришлось слегка исказить реальность. Так, в моей книге бургунды перебрались в Савой за несколько лет до того, как это случилось на самом деле. Мой Констанций совмещает в себе черты двух реально существовавших персонажей, носивших это имя. Даже Гиббон допускает, что двух Констанциев «легко можно было спутать»; так что я не чувствую за собой особой вины за то, что объединил их. Именно его я сделал ключевой фигурой заговора, вынашиваемого Хрисафием с целью убийства Аттилы, а не Эдекона или Бигилу (Вигилия), двух агентов, более тесно участвовавших в этих интригах. Встреча Амвросия с Германом — лишь моя догадка, но, несомненно, не лишенная определенной вероятности, даже несмотря на всю ту сложность, которая возникает с датированием событий, происходивших в тот исторический период в Британии. Некоторые ученые (Винбольт, Мюссе и др.) считают, что имя Амвросия следует рассматривать в связи с событиями, имевшими место ближе к середине V века; другие (к примеру, Клири) выводят его на политическую арену в конце того же столетия. Как и Аэций, Амвросий Аврелиан (иногда называемый Аврелием Амвросием), по некоторым предположениям — сын консула, удостоился эпитета «последний из римлян». Предполагаемая дата второго посещения Германом Британии (440–444 гг.) практически совпадает с той, когда последовал третий призыв о помощи к Аэцию (445 г.), что, на мой взгляд, позволяет связать их между собой в романе. Эрнака я изобразил ребенком, а не юношей, каков он у Приска. Даниила, монаха-аскета, стоявшего в Константинополе на столпе, я поместил в этот город за десять лет до того, как он появился там в действительности. Кроме того, я произвел несколько незначительных топографических изменений: часть обнаруженного в Тарквиниях (южной столице этрусков) некрополя перенес на сотню миль западнее — но все еще в пределах Этрурии, — в долину Гарфаньяна; рассказывая о поездке Гая в Шварцвальд, слегка видоизменил рельеф местности (так, водопад Триберг стал располагаться на несколько миль южнее), и переместил Гиммельрайх из западной в восточную часть долины Хелленталь. Вышеупомянутые сдвиги были сделаны в интересах драматической эмфазы и гладкого повествования — и, полагаю, вполне простительны.

Что касается источников, то в основном я опирался на «Закат и падение Римской империи» Гиббона (рекомендую: захватывающее чтение обеспечено), «Историю Аттилы и гуннов» Э. — А. Томпсона и «Позднюю Римскую империю» моего бывшего преподавателя, А. — Х. — М. Джонса. Из множества книг, любезно предоставленных мне моим соиздателем, Хью Эндрю, особенно ценными оказались следующие: «Галлия в пятом веке» (серия статей, изданных Джоном Дринкуотером и Хью Элтоном); «Древние германцы. Быт, религия, культура» Малькольма Тодда; «Мир в древние века» Питера Брауна; «Варварские нашествия на Европу: германский натиск» Люсьена Мюссе и — настоящее сокровище! — «Рим: падение, которого не было» Стивена Уильямса и Джерарда Фрилла. Много полезной информации я почерпнул и из первоисточников: « Notitia Dignitatum», реестра армейских и гражданских должностей для обеих половин империи, составленного в 400 г. н. э.; «Деяний» Аммиана Марцеллина, самым замечательным образом повествующих о жизни Римской империи в эпоху домината; «Географии» Птолемея и «Византийской истории» Приска Панийского, бывшего свидетелем пребывания послов Восточной империи при дворе Аттилы.

Р. Л.

В нашем понимании прозвище Аттилы — Flagellum Dei, Бич Божий — характеризует его как безжалостного предводителя варваров, стоявшего во главе орды кровожадных дикарей, разграблявших Римскую империю. Доля правды в подобном образе, конечно же, присутствует. Тем не менее для современников Аттилы этот эпитет имел несколько иное значение. Аттила был для них справедливой карой, ниспосланной Богом в наказание христианскому римскому миру за некий (неустановленный) коллективный проступок или упущение. Катастрофы, вне зависимости от того, каким — человеческим или природным — фактором они определялись, люди в то время склонны были рассматривать как следствие божественного порицания. Это, возможно, дает новую перспективу интерпретации прозвища Аттилы. Считали ли бы Аттилу Бичом Божьим, будь он христианином, а не язычником? Вопрос спорный. Правителя вандалов Гейзериха, который был христианином и не уступал Аттиле в жестокости и стремлении к разрушениям, иначе как по имени никогда не называли.

Если мы будем отталкиваться от стандартов древнего мира, Аттила, возможно, и не покажется таким чудовищем, каким представляется нам сейчас. «Величие» в те времена определялось количеством побед, числом убитых или обращенных в рабство врагов — поэтому и называли «Великими» Александра, Помпея и прочих. Римские полководцы торжественно въезжали в город лишь в том случае, если число поверженных противников превышало пять тысяч человек. (Юлий Цезарь хвастался тем, что убил более миллиона галлов.) Исходя из этого критерия, мы, безусловно, можем считать Аттилу законным кандидатом на пальмовую ветвь первенства! «Аттила Великий» — звучит несколько абсурдно, но, возможно, лишь потому, что он не оставил ничего после себя. Не распадись выстроенная Аттилой огромная империя сразу же после его смерти, возможно, он имел бы сегодня другую славу. В конце концов, история пишется победителями.

На персональном же уровне Аттила выгодно смотрится в сравнении со многими «цивилизованными», по общему мнению, греками и римлянами. Легендарная простота одеяния и образа жизни (одежда из кожи, деревянные чаши и блюда) являли собой полную противоположность показному великолепию и богатству имперских дворов Константинополя и Равенны. Несмотря на то что наказания его отличались особой жестокостью (любимыми их формами были распятие на кресте и сажание на кол), Аттила мог — как и подобает благородному правителю, не опускающемуся до мелочной мести — проявить милосердие и даровать прощение. К примеру, когда перед ним оказался Бигила/Вигилий, глава заговорщиков, замышлявших убийство Аттилы, король счел его столь ничтожным, что даже не стал наказывать. Эти, безусловно, в определенной степени характеризует Аттилу как человека благородного и не идет ни в какое сравнение с завистливой мстительностью Валентиниана III, собственноручно лишившего жизни своего главного полководца, Аэция, или злобной недоброжелательностью императрицы Евдоксии, подвергнувшей святого Диона Хризостома таким гонениям, что они свели его в могилу.

Аттила, знаменитый своими набегами на Восточную, а затем и на Западную Римские империи, видится нам рвущимся к власти мегаломаньяком. В действительности же у него просто не было другого выбора. Вместе с гуннским троном он унаследовал и склонность своих предков к войне. Именно она, беспрестанная и успешная, была тем единственным средством, которое объединяло гуннскую нацию и позволяло самому Аттиле поддерживать личную власть, не забывая при этом вознаграждать своих сторонников. Окажись он неспособным сохранить этот импульс — тут же был бы заменен кем-то другим (и почти наверняка — убит). Благодаря столь пространной реинтерпретации истории Аттила предстает перед нами скорее человеком своей эпохи и заложником обстоятельств, нежели Бичом Божьим.

Последний шаг в пропасть Запад сделал в 476 году, Восток же пережил его на многие столетия. Почему? За сотню лет до коллапса Запада Рим все еще представлял собой грозную силу с огромной армией, способной справиться с любым врагом и воевать на нескольких фронтах одновременно. Сражаться приходилось на огромной территории, растянувшейся на тысячи миль, от Рейна до Евфрата, как рассказывает Аммиан Марцеллин, армейский офицер, ставший историком, в своих «Деяниях» — великолепной картине жизни позднего римского мира в те времена, когда именно Запад считался более сильной половиной империи. Страницы этого труда изобилуют яркими и живыми картинами, но единственный намек на приближающуюся катастрофу мы находим в том месте, где автор описывает Адрианопольское сражение и последствия этого конфликта (приведшего к уничтожению армии Восточной империи и смерти ее императора), которые — по крайней мере, как казалось в начале — никоим образом не должны были сказаться на Западе. Тем не менее события следующих нескольких десятилетий показали, как обстояла ситуация в империи на деле: Запад имел серьезные, бессимптомные слабости, проявившиеся лишь после смерти Феодосия I (395 г.), тогда как Восток оказался гораздо более сильным и стабильным, чем то виделось в 378 году, когда, собственно, и произошло Адрианопольское сражение. Лучше понять эти различия мы сможем, сравнив две части империи по трем критериям.

Первый — границы. Запад с его чрезвычайно длинной границей — весь Рейн и Верхний Дунай — был в гораздо большей степени подвержен набегам варваров, нежели Восток, единственной головной болью которого оставался Нижний Дунай. (Персия, у ее восточной границы — потенциально представлявшая собой гораздо большую угрозу, чем любой варварский союз — являлась в то время цивилизованным и сильным государством, в целом соблюдавшим условия заключенных соглашений.) В отличие от Востока, бедные балканские провинции которого могли выступать в качестве своеобразной буферной зоны, амортизировавшей нападения варваров, что позволяло не только более богатым восточным и южным провинциям, но и Константинополю сохранять свою неприкосновенность, вся Западная империя — кроме, разве что, Африки — была полностью открыта для проникновения варваров: им стоило лишь перейти границу. К тому же, зачастую пресыщенные разграблением Балкан захватчики (к примеру, Аларих и визиготы) обращали свой взор в сторону Запада, чему на Востоке были только рады.