Чтение онлайн

– Ты все-таки читаешь мои мысли? – вслух спросил я.

– Нет. Но объяснить внезапно изменившиеся показатели физиологической активности твоего организма иначе, нежели внезапным осознанием очевидного факта, нельзя.

Ницше обернулся ко мне и взглянул с удивлением:

– Твои мысли? Стало быть, ты тоже пророк? Хочешь учить людей? Зачем тогда пришел ко мне?

– Мне не близка философия одиночества, – наобум заявил я. – Сильные должны быть рядом.

Казалось, Фридрих был польщен, но смотрел на меня с изрядной долей скепсиса. Еще бы, самозванец, набивающийся в учителя. В соратники. Или кем там я могу быть согласно его философии? Заратустра всегда был один, великим в своей холодности, подобно снегу вершин…

Я поймал себя на том, что даже думать начинаю в стиле творений Ницше. Конечно, встретьтесь с живым классиком, поймете, каково это – попасть под очарование гения. Пусть и темного гения, обитающего на свалке, душевное здоровье которого далеко от идеального.

Слегка запыхавшись – кажется, он был простужен, – Ницше взобрался на холм, взглянул на багряное солнце, коснувшееся горизонта.

– Вот так и многие великие люди, осветив на своем пути тысячи никчемных жизней, дав тепло всему миру, вынуждены, краснея от стыда, прятаться за горизонт, умирать, не принося никакой пользы, – задумчиво проговорил философ. Сейчас он казался почти нормальным. – Ведь кто не умеет найти дорогу к своему идеалу, тот живет еще более легкомысленно и дерзко, чем человек без идеала. А солнце в яркий полдень не видят не только слепые, но и зрячие, хоть оно и бросает им тепло своих лучей.

Ницше закашлялся и присел на склон холма. Я опустился рядом, раздумывая, не слишком ли непочтительно с ним держусь. Знать бы о таком повороте событий, можно было хотя бы изучить литературу, почитать о том, каким был Ницше в прошлой жизни. О его не слишком хорошем характере я был наслышан, так же как и о том, что он закончил жизнь в сумасшедшем доме. А может быть, я путаю его с Шопенгауэром, который покалечил старуху-соседку, которая слишком громко болтала под его дверью? А Фридрих Вильгельм в повседневной жизни был совсем не так суров, как в своей философии?

– Вам нужен врач, – заметил я. – Вы простужены.

– Мы? – хмыкнул философ. – Ученику позволительно обращаться к учителю «ты», ибо он хочет приблизиться к нему. Прочим – и подавно. Сдается мне, ты старше, чем выглядишь. Уже побывал в лапах чудовищной машины, что поднимает мертвецов и заставляет их плясать под свою дудку.

– Хорошо, – невпопад ответил я и вновь задумался – как его называть? Фридрих? Федор? Учитель? Да какой он мне учитель – я ведь и философии его не разделяю, и к его взглядам на жизнь отношусь с большим подозрением. А лгать, чтобы втереться к человеку в доверие, не собираюсь.

– А ты излечи себя сам, – с загоревшимся взором заявил Ницше, ткнув меня согнутым пальцем в интерфейс имплантатов на запястье. Довольно больно ткнул.

– Как?

– У меня есть острый нож – совсем немного ржавчины по краям, ее легко стереть о хороший точильный камень. И бутылка спирта, я держу его для таких случаев. Заразу нужно вырвать.

– Но… зачем?

– С помощью презренного металла человеком легко управлять.

– Если бы те, кто воскрешает наши тела, хотели управлять нами, сделать это можно было бы гораздо проще и незаметнее. Просто вживив в мозг микроскопические устройства. Даже триста лет назад такие технологии не были фантастикой. Сейчас, полагаю, вы просто не заметили бы подвоха. Интерфейс имплантатов – всего лишь устройство. Наподобие телефона…

Знает ли Ницше, что такое телефон? Когда его изобрели, когда начали применять в просвещенной Европе? Я не помнил, а обращаться к базе данных было недосуг.

– Слабость и нерешительность говорят в тебе, – заявил философ. – Боязнь познать мир во всей его чистоте и боли.

А ведь не исключено, что он прав! Да, мне не хочется бороться с системой. Мир кажется таким уютным и надежным – впервые с детства. Да и насчет хирургических операций Ницше ошибается. Вырезав с мясом имплантаты, от присутствия электроники в организме не избавишься. Возможно, Галахад, Моргана, Артур и неизвестные мне электронные личности вовсю обрабатывают мой мозг, влияя на принятие решений. Возбуждают одни участки коры, успокаивают другие, тормозят и ускоряют выработку определенных гормонов…

– Скоро стемнеет. Пойдем в гостиницу? – предложил я.

– На постоялых дворах нужно платить. Небо – мой шатер, туман – покрывало, добровольные даяния – хлеб, – заявил философ.

– За номер заплачу я.

– Благотворительность частных лиц еще более омерзительна, чем благотворительность общества. – У Ницше раздулись и затрепетали ноздри. – Если тебе неуютно здесь, если путь великих тебя пугает – прочь! Туда, к мягким перинам, теплой воде, затхлому уюту. Я выбираю свободу!

– Но если человеку нужно что-то от другого и он предлагает ему услугу – разве это благотворительность?

– Еще более гнусная, нежели бескорыстная, – отрезал Фридрих Вильгельм.

– Тогда позвольте мне отлучиться за лекарством для вас и продуктами для нашего скромного ужина, – попросил я.

– Иди. Найдешь меня на берегу ручья, что течет за холмом.

Я поспешно ретировался. Хоть немного побыть одному. И потребовать объяснений у Галахада! А также узнать, чем сейчас лечат простуду.

Соловей сидел в темном углу под коробкой, из которой расходились в разные стороны несколько силовых кабелей, и плакал. Он потерялся, ему было обидно, горько и муторно. Он не знал, что делать дальше.

Людей вокруг не было. Гудела вода в трубах за стеной, и звук этот был Соловью противен – ведь он напоминал о грубых канализаторах и гнилых помидорах…

– Что разнылся?

Дима поднял глаза и увидел Ольгу. Никогда она не казалась ему такой суровой и сосредоточенной. Короткая кожаная юбка черного цвета, белая блузка с широким воротником, высокие сапожки на шнуровке… Красивая и опасная. Только пистолета в руке не хватает. Или кнута.

– Ты… Ты… – только и мог вымолвить Соловей.

– Что я?

– Ты оставила меня там… А в меня кидали помидорами.

– И что?

– Как – что? – вскочив, заорал Соловей. – Сейчас это нормально?

Ольга смерила певца суровым взглядом:

– Вполне. Даже помидоры специальные продаются, «актерские». Со степенью зрелости выше средней. Лицензированный продукт, чтобы никакого вреда здоровью артиста не причинить. И ты, я смотрю, живой, здоровый и даже не в томатной пасте.

– Выходит, ты знала? – скрипнул зубами Дима. – Знала и ничего не сказала? А сама ушла?

– Я ничего не знала. Но если тебе достались помидоры, значит, ты сработал плохо. Не оправдал ожидания зрителей.

– Ничего себе! Да как так можно? Сейчас что, каменный век? А гладиаторских боев не устраивают?

Ольга посмотрела на Соловья с интересом:

– А как ты догадался? Устраивают. Причем бьются насмерть. Противника ведь можно воскресить… Правда, проект крайне не одобряет подобные забавы, но желающие подраться и посмотреть находятся. Они могут платить штрафы.

– О каком проекте ты говоришь? – безнадежно спросил Дима. Ему было почти все равно, но ведь нужно, нужно разбираться во всех хитросплетениях современной жизни, где каждый может тебя подставить, обмануть, предать. Даже преданная поклонница. Даже любовница. Не говоря уж о деловых партнерах.