Чтение онлайн

В воскресенье 30 августа, когда произошло сражение под Танненбергом и французское правительство предупредили о необходимости покинуть Париж, Англия была потрясена, получив «донесение из Амьена». Страшную весть опубликовала в специальном воскресном выпуске газета «Таймс» — на первой странице, там, где обычно скромные колонки рекламы заслоняли от читателя смысл новостей. Сообщение было озаглавлено с некоторым преувеличением так: «Самая жестокая битва в истории». Подзаголовки гласили: «Тяжелые потери английских войск», «Моне и Камбре», «Сражение с превосходящими силами», «Нужны подкрепления». Последнее выражало цель этого послания; публикация депеши вызвала бурную официальную реакцию, послужила причиной резких дебатов в парламенте и заставила премьер-министра Асквита сделать ряд язвительных замечаний в отношении «прискорбного отклонения» от «патриотической сдержанности» прессы в целом. Тем не менее донесение из Амьена было обнародовано не без благословения официальных кругов, и его публикация преследовала далеко идущие цели. Цензор Ф. Смит, впоследствии лорд Биркенхед, сразу воспользовался этим сообщением для развертывания пропаганды призыва в армию. Депешу, сопроводив ее настоятельным советом, он передал редакции «Таймс», которая сочла своим патриотическим долгом напечатать эту информацию ввиду «чрезвычайно важной задачи, стоящей перед нами». Сообщение было написано корреспондентом Артуром Муром, прибывшим на фронт в разгар отступления из Ле-Като, когда английский штаб переживал период отчаяния.

Он писал об «отступающей и разбитой армии», которая вела целую череду боев «в ходе так называемой операции под Монсом», об отходящих на фланге французах, о «непрекращающемся, безжалостном, неотступном» преследовании немцами и о «упорстве и неутомимости» их наступления, об английских полках, «несущих серьезные потери», сохраняющих в то же время «дисциплину, твердость духа и веру в окончательную победу». Вопреки всему солдаты по-прежнему «полны решимости и бодрости, неподвластны панике», но вынуждены «отступать, вечно только отступать». Мур отмечал «очень большие потери», сообщал об «остатках разбитых полков», о том, что отдельные дивизии «потеряли почти всех своих офицеров». Очевидно, заразившись настроениями, царившими в английском штабе, корреспондент несколько нервически заявлял, что германское правое крыло «имеет, по оценкам, такое колоссальное превосходство в численности, что остановить его движение так же трудно, как бег морских волн». Англия, говорилось в заключение, должна осознать тот факт, что «первая мощная попытка немцев оказалась успешной» и что «возможную блокаду Парижа нельзя сбрасывать со счетов».

И наконец, упирая на необходимость присылки подкреплений, Мур писал о британском экспедиционном корпусе как «о принявшем на себя главный удар немецких войск», тем самым заложив фундамент, на котором вырос целый миф. Из его слов следовало, будто французская армия была каким-то несущественным придатком английской армии. В действительности же экспедиционный корпус в первый месяц войны имел боевой контакт всего лишь с тремя германскими корпусами из тридцати, однако убежденность о том, что он «вынес на себе всю тяжесть удара», постоянно фигурировала во всех более поздних английских отчетах о сражении под Монсом и о «славном отступлении». Таким образом, в головах англичан укрепилась вера, будто бы в период мужества и ужасов первого месяца войны английские войска спасли Францию, Европу и западную цивилизацию. Один английский писатель даже сказал, ничуть не краснея от стеснения: «Моне. Смысл, что заключен в этом одном-единственном слове, — освобождение мира».

Единственная из воюющих держав, Англия начала боевые действия без заранее составленных планов мероприятий общенационального масштаба и не имея подготовленных приказов о мобилизации. За исключением действий регулярной армии, все строилось на импровизациях, и в первые недели, до получения сообщения из Амьена, в Англии царило почти праздничное настроение. Правда о наступлении немцев скрывалась вследствие «патриотической сдержанности» прессы, как изящно выразился премьер-министр Асквит. Как английской, так и французской общественности войну преподносили в виде непрерывных побед союзников; при этом было совершенно непонятно, почему же все-таки немцы прошли через всю территорию Бельгии и очутились во Франции, с каждым днем продвигаясь все дальше и дальше. Утром 30 августа, открыв за воскресным завтраком «Таймс», люди в Англии прочли новость, ошеломившую их. «Было похоже на то, — подумал Бритлинг, — как будто Давид метнул камень — и промахнулся!»

Осознав вдруг открывшуюся страшную истину, что враг выигрывает войну, люди, в поисках надежды, ухватились за вымысел, возникший несколькими днями ранее и в итоге по своему размаху принявший характер национальной галлюцинации. 27 августа семнадцатичасовая задержка с движением поездов по линии Ливерпуль — Лондон породила слухи о том, что срыв расписания объясняется срочной переброской русских войск, которые якобы высадились в Шотландии и направляются теперь на помощь союзникам на Западный фронт. Они будто бы вышли из Архангельска, затем через Северный Ледовитый океан попали в Норвегию, откуда на обычном пароходе приплыли в Абердин. Здесь их посадили в специальные железнодорожные эшелоны и отправили в порты на побережье Ла-Манша. После этого каждый пассажир, чей поезд опаздывал, уверенно заявлял, что задержка связана с «русскими». Мрачное настроение, вызванное поражением под Амьеном и разговорами о «морских волнах» и бесчисленных массах германских солдат, крики с требованиями «людей, людей и еще раз людей» заставляли невольно обращать взоры к России и ее неограниченным людским ресурсам, поэтому призраки, замеченные в Шотландии, обретали плоть, обрастая все новыми подробностями.

Русские сбивали снег с сапог на платформах железнодорожных станций — это в августе-то! Был даже известен рабочий вокзала в Эдинбурге, который убирал потом этот снег. «Незнакомую военную форму» видели в вагонах мчавшихся мимо поездов. Они ехали то через Харидж — спасать Антверпен, то через Дувр — на помощь Парижу. Десять тысяч русских солдат видели в Лондоне после полуночи, они маршем прошли по набережной, направляясь к вокзалу Виктория. Морская битва у Гельголанда, объясняли мудрецы, имела целью отвлечь внимание от переброски русских в Бельгию. Их видели самые надежные друзья или самые правдивые люди. Профессор из Оксфорда знал коллегу, которого пригласили к русским в качестве переводчика. Один армейский офицер из Шотландии видел их в Эдинбурге: в «длинных ярко расшитых шинелях и больших меховых шапках», с луками и стрелами вместо винтовок, а их лошади походили на «шотландских пони, только костлявее». Это описание точь-в-точь соответствовало тому, как изображали казаков сто лет тому назад на гравюрах начала викторианской эпохи. Житель Абердина, некий сэр Стюарт Коутс, написал своему зятю в Америку, что мимо его поместья в Пертшире проехали 125 000 казаков. Как уверял своих друзей другой английский офицер, 70 000 русских «в полнейшей секретности» прошли через Англию, направляясь на Западный фронт. Сначала их было 500 000, затем — 250 000, потом — 125 000. Цифры медленно уменьшались, пока не достигли 70 000—80 000 — численности английского экспедиционного корпуса, отбывшего во Францию. Истории о русских распространялись исключительно устным путем. Из-за официальной цензуры в английских газетах об этом никаких сообщений не появилось. Однако в США рассказы возвращающихся из Англии американцев, многие из которых садились на пароходы в кипевшем возбуждением по поводу русских Ливерпуле, нашли отражение в прессе и поведали потомкам об этом удивительном явлении.

Новость подхватили нейтральные страны. Судя по сообщениям из Амстердама, крупные силы русских срочно перебрасываются для помощи защитникам Парижа. В Париже люди осаждали вокзалы, надеясь увидеть прибытие казаков. Перебравшись на континент, призраки превратились в военный фактор, поскольку эти слухи дошли также и до немцев. Опасение, что в тылу могут появиться 70 000 русских, должно было сыграть на Марне такую же роль, что и отсутствие 70 000 реальных солдат, переброшенных Германией на Восточный фронт. И лишь после сражения при Марне, 15 сентября, в английских газетах появилось официальное опровержение этих слухов.

В то же воскресенье, когда сообщение из Амьена вызвало ужас у публики, сэр Джон Френч составил донесение, явившееся еще более сильным ударом для лорда Китченера. Главный штаб находился тогда в Компьене, в 40 милях к северу от Парижа. Английские войска, оторвавшиеся накануне от противника, отдыхали, в то время как французы вели ожесточенные бои с немцами. Оперативный приказ по экспедиционному корпусу, изданный в этот же день за подписью Джона Френча, гласил, что наступление врага приостановлено «благодаря широким наступательным действиям французских войск на нашем правом фланге, с большим успехом атаковавших в районе Гюиза германские гвардейский и X корпуса, которые отступили за Уазу». Это признание действительного положения вещей находилось в полном противоречии с тем, что Джон Френч написал в своем докладе лорду Китченеру. Очевидно, главнокомандующий БЭК подписал приказ, не прочитав его.

Он информировал Китченера о том, что Жоффр просил, чтобы английские войска заняли оборонительные позиции к северу от Компьена, при этом не теряя соприкосновения с противником. Однако, утверждал далее Френч, наши войска «были абсолютно не в состоянии удерживать линию фронта», поэтому его штаб решил отвести экспедиционный корпус «за Сену» и держаться при этом «на значительном расстоянии от противника». Отход, по плану Френча, предусматривал восьмидневный марш, «неутомительный для войск», и обход Парижа с запада с тем, чтобы не удаляться слишком далеко от своей базы. «Мне не нравится план Жоффра, — продолжал Френч, — я бы предпочел энергичное наступление», — которое, однако, сам же командующий БЭК только что отказался осуществить под Сен-Канте-ном, запретив Хейгу поддержать в том сражении Ланрезака.

А уже в следующем предложении сэр Джон высказал мысли, совершенно противоположные тому, что он утверждал в донесении прежде. После десяти дней кампании он готов был бросить разбитых французов и отправить экспедиционный корпус обратно в Англию. По его словам, уверенность в том, что армия союзника «в состоянии вести и успешно завершить кампанию, быстро исчезает». Этим и объясняется его «намерение отвести наши войска так далеко вглубь страны». Французы «оказывали сильный нажим с тем, чтобы я оставил войска на передовой, несмотря на их снизившуюся боеспособность», однако он «категорически отверг это требование», в соответствии с «духом и буквой» инструкций Китченера, и настоял на сохранении независимости в действиях, вплоть до «отхода на нашу базу», если этого потребуют обстоятельства.

Китченер читал доклад, полученный 31 августа, с изумлением, граничащим с ужасом. Намерение сэра Джона Френча отвести английские войска с фронта, на котором сражались союзные армии, отделив их от французских частей, походило на дезертирство с передовой в решающий час. Китченер считал такое решение «пагубным» как с политической, так и военной точек зрения. То было нарушением духа Антанты и превращалось, таким образом, в политическую проблему, поэтому Китченер попросил премьер-министра немедленно созвать заседание кабинета. Пока министры собирались, Китченер отправил телеграмму Джону Френчу, холодно выразив «свое удивление» решением отступить за Сену, и осторожно высказал свое неодобрение следующими вопросами: «Как повлияет этот курс на Ваши взаимоотношения с французской армией и на военную обстановку в целом?», «Не образуется ли в результате Вашего отступления брешь во французской линии обороны, не вызовет ли это падение боевого духа и не воспользуется ли этим противник?» Телеграмма заканчивалась напоминанием о том, что через Берлин прошли 32 воинских эшелона, а это означало — Германия сняла войска с Западного фронта.