Чтение онлайн

Правда, в настоящее время последнее право ограничено только третью офицерских вакансий; но закон продолжает существовать в прежней форме. Да притом и трети, предоставленной личному произволу, вполне достаточно для того, чтобы нравственно разрушить полки интригами и проделками, особенно если взять в расчет, что ингаберы так редко видят свои полки, что не могут иметь о составе офицеров верного понятия.

Такое положение принесло естественные плоды: занятие своей специальностью возбуждает не сочувствие, а насмешки в офицерских обществах. Бывают случаи в роде нижеприведенного, который я получил из довольно верного источника: молодой офицер, желая поступить в военную школу, обратился за советом к своему отцу, тоже военному. «Поработай, дело хорошее, — отвечал отец, — но приготовляйся к поступлению так, чтобы этого не знали ни товарищи, ни в особенности начальники». Такой взгляд австрийских офицерских обществ на желающих посерьезнее отнестись к своим обязанностям мы считаем не преувеличенным потому, что он подтверждается и другим, уже чисто австрийским источником. В нем неизвестный автор неудачи австрийской армии объясняет: 1) отсутствием способных генералов, что составляет следствие протекционной системы, особенно развитой в кавалерии; 2) послаблением при экзаменах на первый офицерский чин; 3) дурной системой преподавания военных наук в школах, в которых преподавание ведется чисто догматически, на военную же историю не обращают почти никакого внимания; 4) формальным только соблюдением приказов, отданных с целью поднять уровень образования офицеров. Особенного в этом отношении внимания заслуживает судьба приказа, на основании которого офицерам ежегодно должны быть предлагаемы для решения тактические задачи, препровождаемые затем на рассмотрение начальства. Задачи действительно представляются; но они содействовали не развитию познаний офицерства, а возникновению особой промышленности, имеющей предметом поставку задач офицерству за известную плату. Посредниками в подобных случаях зачастую бывают факторы евреи… Этого одного факта, кажется, достаточно бы было для обрисовки понятий, сложившихся, благодаря системе, и о собственном достоинстве, и о служебном деле в офицерских обществах. В складе понятий, когда он отличает целые общества, личности винить нельзя: тут уже виновата система… Один из штаб-офицеров должен читать офицерам лекции зимой: лекции действительно читаются, имея предметом буквальное повторение параграфов устава.

При такой обстановке возможно ли укоренение чувства долга? Нет: оно невозможно там, где все основано на произволе, а не на законе. Возможна ли любовь к своему делу? Нет: она невозможна там, где за преданность ему над тобою же посмеются. Возможно ли развитие сметливости, предприимчивости? Они немыслимы там, где царит страх ответственности, где быть разбитым в исполнение приказания иногда гораздо выгоднее, нежели побить в противность приказанию.

Если прибавить к этому, что разнородные национальности, входящие в состав армии, теперь уже сознают вполне, что австрийские интересы — не их интересы, то характеристика духа австрийской армии будет достаточно полна.

Воспитание австрийского солдата в пехоте составляет логическое последствие сказанного: в нем всего менее ожидают от человека, всего более от совершенства выучки. Так как солдат рассуждать не должен, то и выучить его следует так, чтобы ему никогда не приходилось рассуждать, а только исполнять заученное. Человек существо чрезвычайно странное: он всегда превращается в то, за что его принимают в практических отношениях к нему. Так, например, не говорите ему, что он человек, и не держите спичей о нравственном достоинстве, о высоком назначении и проч., но обращайтесь с ним как с человеком, и он разовьется и умственно, и нравственно. Наоборот: рассказывайте ему двадцать раз на день о человеческом достоинстве и о всем прочем, но в то же время обращайтесь с ним, как с набитым дураком или со зверем, и, как бы вы ни красноречиво рассказывали ему о достоинстве человека и о прочем, он все-таки отупеет или обратится на известный процента в зверя.

На австрийском солдате это подтвердилось лучше всего: каких руководств для него не написано, а все-таки он остался ненаходчив и до штыка не охотник. Забыли составители инструкций, что война именно тем и хороша, что не всему в ней можно репетиции сделать; что действия, наиболее ошеломляющие человека, репетиции не подлежат, и успех в них зависит не от того, на сколько солдат выучен, а от того, насколько он сохранил свободное распоряжение человеческими способностями, т.е. умом и волей. Тут и обнаруживается, у кого человек уважается действительно, т.е. делом, а не словом: там он всегда будет развязнее, находчивее, энергичнее.

Чтобы показать, до какой степени в Австрии стараются избавить от работы ум солдата, привожу несколько выдержек из австрийской рекрутской школы.

«Если между стрелком и неприятелем есть речка, ручеек, пруд и т. под., то первый прикроется своим ранцем, который ему будет в то же время служить и опорой для ружья».

«Канавы, глубина которых не превосходит 41/2 футов и которых направление параллельно фронту противника, весьма выгодны».

«Если они глубже показанного, т.е. если, стоя на дне их, нельзя стрелять, стрелок должен вырыть себе в скате, ближайшем к неприятелю, ступеньки, чтобы можно было становиться на них для выстрела закрыто и опирая ружье».

«Для заряжания он спускается на дно канавы, между тем как товарищ его занимает его место».

«Если скат канавы отлог, стрелок ложится на него или приседает на колени так, чтобы можно было стрелять с опертым ружьем и не очень открываясь».

«Сделав выстрел, он спускается так, чтобы быть совершенно закрытым во время заряжания».

…«Отдельные деревья составляют прекрасные закрытия, смотря по большей или меньшей их толстоте».

«Стрелок должен становиться вплоть к дереву, таким образом, чтобы касаться его левой рукой». (!)

«Для выстрела он упрет ружье к правой стороне дерева, равно и кисть левой руки; он выставит голову не более, как сколько нужно для прицеливания, подавая по возможности корпус назад».

Этих выписок довольно, чтобы судить о духе австрийской рекрутской школы. Болезненное стремление к точности в таких вещах, в которых она не имеет смысла, невоздержное желание обуставить малейшее движение стрелка и внушить ему постоянную заботу об укрытии себя, заботу, которая в бою и без того слишком сильна, — вот характеристические черты австрийского устава. При этом не мешает вообразить себе рекрута, только что взятого от сохи, запуганного, ошеломленного, но игравшего в прятки дома и, следовательно, превосходно изучившего индивидуальное применение к местности, и рядом с ним учителя, объясняющего ему далеко не шуточным тоном это применение к местности, в образе снимания ранца за ручьем, упирания левого плеча в дерево и проч., и проч.: картина умственного развития, возможного при этой системе, нарисуется сама собой.

Другие части австрийского устава написаны не менее обстоятельно, но совершенно в том же духе. Основания взяты прекрасные, но осуществлены опять в форме, которая признана наилучшей на все случаи и которую следует заучить только, чтобы бить врага. Особенного внимания в этом отношении заслуживает линейное ученье, показывающее, что лучшие начала не ведут ни к чему, если попадаются в руки людям, не понимающим той простой вещи, что где человек не выработан, там форма не поможет.

В этом уставе допущены уже:

Независимость батальонов в бригаде, бригад в корпусах, в том смысле, что относительное их положение не утверждено раз навсегда, а переменяется, смотря по удобству развертывания и другим обстоятельствам.

Замена команд и сигналов при маневрировании нескольких батальонов рассылаемыми приказаниями.

3) Возможное сбережение резервов.

Но, при педантическом осуществлении этих начал и при совершенном презрении к свойствам человека, сбережение резервов привело к тому, что австрийцы подставляют под удары свои силы по частям; втирание тактических правил повело к тому, что или бросаются почти без подготовки в штыки, как было в нынешнюю войну, или же, появившись неожиданно перед неприятелем, подготовляют атаку артиллерией, т.е. дают ему время опомниться [13] ; части, едва успевшие подраться, сменяют, уничтожая, таким образом, свежесть войск и в то же время не получив от них всего того усилия, к которому они способны.

Общий вывод: формы совершенные, но мертвые; знание, втертое войскам продолжительным педантическим обучением, и совершенная неспособность применить это знание сообразно с обстоятельствами; мало того: совершенное отсутствие инициативы, вследствие страха ответственности, и крайняя впечатлительность в том смысле, что малейшая неудача приводит начальников к убеждению, что все уже сделано и что более сопротивляться невозможно.

Так было перед итальянской кампанией 1859 г., и это положение, несмотря на преобразования, не изменилось: не изменилось потому, что преобразования касались той же формы, а человек по-прежнему был забыт. А там, где не только не требуют от человека энергии, а напротив, как будто боятся ее, естественно возникает стремление заменить ее механическим совершенством организации, хорошим состоянием материальной части и т. под. При этом забывается одно: что средства сами не действуют, что они являются силой только в руках опять-таки живого, не забитого, рассуждающего человека…

От этого в австрийской армии мы наталкиваемся на замечательное явление: венгры, поляки, чехи, взятые отдельно, храбры и доказали это многими блестящими подвигами; а между тем австрийская армия, набранная из этих храбрых племен, дерется не совсем устойчиво и теряет всегда громадное число пленными.

Вредные стороны общей системы по необходимости должны сильнее отражаться на пехоте, как на роде войска, состоящем только из людей; в специальных родах оружия оно будет слабее, ибо в кавалерии человек находит некоторое спасение за лошадью, в артиллерии — за пушкой.