Чтение онлайн

«Скептики» — назовем их так — как правило, исходят из представления о естественности распада любой империи, понимаемой как крупное многонациональное государство, возникшее в результате военной экспансии и объединенное сильной централизованной авторитарной властью. Империи, будучи архаичными моноцентристскими образованиями, обречены на вымирание — такое представление довольно прочно закрепилось в исторической и политологической литературе конца XX столетия, в первую очередь западной. Особенно распространенными стали подобные оценки после распада СССР, который многие поспешили назвать «последней империей» (несмотря на то, что по меньшей мере два благополучно существующих государства, США и Китай, обладают большинством имперских признаков). Вполне естественно, что эта теория, в которой слышны отзвуки либерально-позитивистского подхода к историческим проблемам, отдает предпочтение национальному государству как «форме политической организации, обеспечивающей данной нации психологические, социальные и экономические преимущества» (Wank. The Nationalities Question...). Поскольку национальное государство воспринимается «скептиками» как явление опять-таки естественное для современной эпохи (XIX—XX вв.), неудивительно, что габсбургская монархия кажется им нелепым анахронизмом, т.к. ее идеология представляла собой «скорее феодально-династическую концепцию, нежели современную идею международной организации, основанной на признании независимости национальных политических образований» (ibidem).

При этом из поля зрения «скептиков» выпадает факт, который представляется мне чрезвычайно важным для понимания природы государства Габсбургов и причин его гибели: после компромисса 1867г. дунайская монархия перестала быть империей. Как указывалось выше (см. раздел VII, главу «Несвятое семейство»), битва при Садовой и Ausgleich покончили, с одной стороны, с многовековыми притязаниями австрийского дома на главенство в Германии, с другой — с габсбургским абсолютистским централизмом, лебединой песней которого был режим А. Баха и его чуть более либеральная модификация при А. Шмерлинге. Миссия Австрии как христианской империи, «щита Европы» против турок была успешно выполнена еще раньше — в конце XVII — начале XVIII в. Вместо мессианского послания, которое несет с собой любая империя, Габсбургам в конце XIX столетия досталась гораздо более скромная, хоть и немаловажная, функция основного интегрирующего фактора на центральноевропейском пространстве. Империя без универсализма, без имперской миссии — нонсенс, и этот факт, наряду с преобразованием в 1867 г. государственного устройства монархии в духе умеренной децентрализации и либерализации, заставляет считать Австро-Венгрию постимперским государством. Конечно, множество имперских пережитков до самого конца сохранились в ее государственной системе, а внешняя политика габсбургского государства даже в начале XX столетия стояла на фундаменте, заложенном еще Кауницем и Меттернихом. Тем не менее нельзя говорить о том, что монархия представляла собой «обреченный анахронизм» (Williamson, 4), поскольку государство, не утратившее способность к поступательному развитию (этапами которого можно считать и Ausgleich, и Нагодбу, и межнациональные компромиссы в Моравии и Буковине), не может считаться обреченным.

Становится также понятно, почему дуалистическая монархия, в отличие от «Священной Римской империи» и от Австрийской империи при Меттернихе, не имела четко выраженной Staatsidee (если не считать таковой принцип верности государю и династии): постимперское государство — это всегда переходная стадия на пути от империи к иной форме политической организации; это нечто неустоявшееся, подверженное изменениям; это скорее процесс, чем явление. Дуализм и был таким процессом, промежуточной моделью государственного устройства. Новой же формой, в которую должно было вылиться постимперское развитие народов Центральной Европы в начале XX в., могла стать или разрозненная мозаика национальных и многонациональных государств (что и случилось после Первой мировой войны), или демократическая федерация придунайских народов, объединенная уже не только династическим принципом и общей историей, но и осознанием необходимости регионального единства

в целях обеспечения безопасности и стабильного развития

каждой нации.

Важность создания такой федерации сознавали и многие политические противники Габсбургов. «Необходимо... совместное выступление этих (центральноевропейских. — Я.Ш.) народов с единой программой, — писал в 1917 г. один из деятелей польского национально-освободительного движения С.Грабский. — Чтобы Западная Европа увидела, что эти народы находятся в согласии, и их освобождение явится гарантией постоянного мира». Такой же подход был характерен и для Т.Г.Маеарика, который попытался в 1918—1919 гг. создать Демократическую федерацию центральноевропейских народов. Выше упоминалось и о проекте «Придунайских Соединенных Штатов», разработанном венгром О. Яси. Но все эти планы остались на бумаге: с утратой главной интегрирующей силы, которой на протяжении нескольких веков являлись Габсбурги, народы Центральной Европы оказались заложниками собственных националистических страстей. «Династическая империя стягивала центр Европы, как гипс стягивает сломанную конечность; хотя для того, чтобы конечностью можно было двигать, гипс нужно снять, само его устранение не гарантирует выздоровления» (Taylor, 272).

Главная проблема Австро-Венгрии заключалась в том, что постимперская стадия в ее развитии чрезмерно затянулась. На протяжении полувека Габсбурги боялись сделать решающий шаг к замене дуализма полноценным федеративным устройством, к превращению постимперского конгломерата народов, объединенных государственно-правовыми рамками габсбургской монархии, в сообщество национальных государств, сильное своим единством в многообразии. Причиной этого был как консерватизм самой династии, так и чрезвычайная разнородность подвластных ей народов. Последняя создавала опасную иллюзию того, что народами менее развитыми в политическом, хозяйственном и культурном отношениях (таковыми до самого конца эпохи дуализма оставались, например, словаки, русины и трансильванские румыны) можно управлять с помощью народов, обладающих более развитой политической и правовой культурой (немцев, венгров и галицийских поляков). С теми же, кто находился «посередине», между двумя указанными категориями, как, например, чехи, сербы или хорваты, династия, похоже, и вовсе не знала что делать, ограничиваясь тактическими уступками и с разной степенью искусности применяя по отношению к ним политику кнута и пряника. Такое положение, конечно, не могло сохраняться вечно.

Крах монархии вплоть до Первой мировой войны не представлялся неизбежным, хотя предпосылки к нему существовали давно. Можно сказать, что распад Австро-Венгрии «был тенденцией, а не судьбой» (Fejto, 244). Однако после рокового шага, сделанного 28 июля 1914 г., тенденция стала стремительно превращаться в судьбу. Объявив войну Сербии, государство Габсбургов фактически совершило самоубийство. (Правда, не исключено, что «необъявление войны в тех условиях тоже могло оказаться самоубийственным.) С момента этого исторического суицида до окончательной гибели Австро-Венгрии прошло еще 4 года и 3 месяца — время, которое можно назвать периодом ее клинической смерти. Первые два военных года еще давали надежду на возвращение к жизни: положение на фронтах вплоть до Брусиловского прорыва не было для австро-венгерского оружия безнадежным, экономический кризис не приобрел катастрофических масштабов, а внутриполитическая ситуация оставалась относительно стабильной.

Судьба Австро-Венгрии была решена во второй половине 1916 — начале 1917 г., когда произошло сразу несколько роковых событий. Наступление русских войск в Галиции нанесло невосполнимый ущерб военной мощи монархии, после чего она окончательно превратилась из союзника Германии в ее слабого сателлита; правительству не удалось предотвратить резкое ухудшение экономической ситуации, что привело к росту социальной напряженности; наконец, приход к власти молодого императора Карла ознаменовался непродуманной и слишком радикальной либерализацией, которая дестабилизировала внутриполитическую обстановку в стране. После падения монархии в России и вступления в войну США мировой конфликт приобрел идеологический характер, а наметившийся военный и экономический перевес западных союзников покончил с надеждами на благоприятный для центральных держав исход войны. Возможность заключения сепаратного мира для Австро-Венгрии, попавшей в полную зависимость от Германии, отпала, и даже тот факт, что вплоть до лета 1918 г. Антанта не заявляла о намерении ликвидировать государство Габсбургов, на мой взгляд, ничего не меняет. Агония монархии началась не после глупого поступка О. Чернина, вытащившего на свет божий «аферу Сикстуса», а после смерти Франца Иосифа и созыва рейхсрата Карлом I.

Логика дальнейших событий была логикой революции, в ходе которой, с одной стороны, позиции монархического режима безнадежно ослабли, а с другой — требования политических сил, добивавшихся устранения этого режима, стали бескомпромиссно радикальными. Внутренние и внешние враги монархии в 1917—1918 гг. объединили усилия — не благодаря козням коварных масонов или иных заговорщиков, а в силу неблагоприятных для Австро-Венгрии обстоятельств, главным из которых стало подчиненное положение дунайской монархии по отношению к Германии. Покаянная поездка Карла I к германскому кайзеру в Спа, призванная загладить негативное впечатление от «аферы Сикстуса», обернулась заключением Waffenbund’a, покончившего с Австро-Венгрией как самостоятельным фактором европейской политики. Монархия, в 1914 г. начавшая войну во имя того, чтобы остаться великой державой, эту войну проиграла уже в 1917 г. — причем не Антанте, а своему германскому союзнику. «Политические события лета и осени 1918 года представляют собой не более чем отзвук трагедии, свершившейся ранее... Они не изменили конечного результата, который был предопределен» (Капп, II, 278-279).

Положение бессильного германского сателлита, в котором оказалась монархия, лишило австрийских немцев какой-либо заинтересованности в ее дальнейшем существовании: для них естественным решением теперь представлялось воссоединение с Германией. (Неудивительно, что даже христианские социалисты, традиционно лояльные Габсбургам, голосовали в ноябре 1918 г. за республику Немецкая Австрия, надеясь на ее скорое слияние с немецким Vaterland’oм.) Напротив, для славян Австро-Венгрия утратила какую-либо привлекательность, поскольку из противовеса немецкому влиянию она превратилась в проводника этого влияния. Венгры, которым дунайская монархия, быть может, была наиболее необходима, оказались не в состоянии противодействовать столь мощным центробежным силам. К тому же венгерская политическая элита к концу войны раскололась, и ее либеральная часть некоторое время надеялась на сохранение исторической «большой» Венгрии даже в случае ухода Габсбургов в политическое небытие.

Выдержать одновременное давление снаружи и изнутри монархия уже не могла. Австрийскому дому пришлось уйти с исторической сцены.

* * *

Республиканцы очень скоро дали понять низложенной династии, что ее уход должен быть окончательным и бесповоротным. 3 апреля 1919 г. Национальное собрание Немецкой Австрии приняло «закон о Габсбургах», которым «все монархические права и остальные привилегии габсбургско-лотарингского рода и его членов прекращаются... на вечные времена». «В интересах безопасности республики, — говорилось в тексте закона, — бывший монарх и его семья были высланы из страны», поскольку «не отказались от принадлежности к монархическому дому и всех связанных с этим претензий и не приняли гражданство Австрийской республики». Действие закона распространялось и на членов бурбонско-пармской семьи — родственников императрицы Зиты. Имущество короны было конфисковано. С частной собственностью отдельных Габсбургов дело обстояло сложнее: большая ее часть была формально сохранена за ними, но пользоваться ею низложенный император и его близкие, высланные из республики, не могли. Были заморожены финансовые активы и ценные бумаги Карла, Зиты и их ближайших родственников, из-за чего императорская семья в изгнании испытывала материальные трудности.

Некоторые Габсбурги, впрочем, присягнули на верность республике (среди них были, например, младшая дочь Франца Иосифа Мария Валерия и дочь кронпринца Рудольфа Елизавета). Они остались в Австрии и жили как обычные граждане. Между тем законы, подобные австрийскому, были приняты в Чехословакии и Югославии, где династию также лишили всех привилегий и прав собственности. Однако в Венгрии, где в 1920 г. была формально восстановлена монархия, многие Габсбурги — например, семья эрцгерцога Фридриха — спокойно жили в своих поместьях. Никаким преследованиям не подвергались и те родственники бывшего императора-короля, кто еще раньше по тем или иным причинам отказался от принадлежности к габсбургскому роду. Так, после падения монархии на некоторое время вернулся в Вену, наверное, самый экзотичный Габсбург — Леопольд Вольфлинг, бывший эрцгерцог Леопольд Сальватор, представитель тосканской линии габсбургско-лотарингского рода. Покинув семью еще в 1902 г. (из-за многочисленных скандалов, связанных с его странной личной жизнью — Леопольд был дважды женат на проститутках), бывший эрцгерцог сменил множество профессий, был даже танцовщиком в мюнхенских ресторанах, а позднее получил швейцарское гражданство. Чтобы поправить свое финансовое положение, в начале 20-х гг. он написал воспоминания, в которых зло критиковал многих своих родственников и нравы венского двора. Судьба Л.Вольфлинга (он умер в 1935 г. в Берлине в большой бедности) часто служила критикам династии как пример «упадка» и «морального разложения», якобы царивших среди Габсбургов в последние годы их пребывания у власти.