Чтение онлайн

4) «17 мая 1861 г. Благодарю Вас, мой добрый друг П. И., за книгу — я прочел всю от доски до доски. С благодарностью возвращаю. Счастливого пути Вам. Преданный Н. Беклемишев.

Виноват, некоторые стихи списал, зато почти не спал всю ночь».

Это я привозила в Москву мой дневник, писанный из Симферополя. И это было наше последнее сообщение на земле, что-то Господь даст на небе? И дай ему Бог — Царство Небесное!

Я оставила театр в 1860-м году, и моя настоящая жизнь была так хороша, так покойна, что мне страшно было думать о перемене. Я поехала за советом и благословением к митрополиту Филарету в Москву. Все откровенно рассказала ему, и он, вспомнив, что в 1820 году был в Осташкове и кушал у городского головы Кондратия Алексеевича Савина, видел много детей и вообще знает, что это было прекрасное семейство, и, выходя за Ф. К., я принесу как ему, так и многим пользу. «Но мне 47 лет, владыка! и ему почти столько же». — «Да благословит вас Бог!» После этого посещения я дала небольшую надежду Ф. К., но объявила, что раньше года — свадьбы не будет.

В этот год мы не видались; он опять поехал за границу и оттуда уже писал, прося позволения приехать для окончательных переговоров. Летом 63 года я сдала квартиру, поручила доброму другу А. И. Татаринову уложить всю мою движимость и по приглашению о. архимандрита Лаврентия приехала с матушкой и моей верной Таней — ожидать решения судьбы моей. 1-го августа встала я, по обыкновению, рано и вышла на крыльцо помолиться на церкви в Валдае и полюбоваться озером… Вдруг вижу, вдали идет человек, и узнаю Ф. К. Бегу в комнаты, бужу маменьку, Таню, и сама уже не могла ни умыться, ни причесаться и в старой юбочке и кофте предстала жениху моему. Он, сконфуженный больше меня, спросил: «Вы разве не получили моей записочки? Вчера, приехав поздно, я не смел беспокоить Вас и нанял лодочника, чтобы вчера же была доставлена записка». Я попросила его войти в нашу единственную чистую комнату… но увы! в этот раз она Бог знает что из себя представляла. Маменька варила варенье, и на окошках разная, не очень красивая посуда, далее — разбросаны книги, ноты и бумаги, а на столе и диване — растянута наша вечерняя работа. Вечером у меня сидела коровница Дарья, и я помогала ей шить холстинные нижние для монахов. У меня накануне болела голова, и я, чтобы скорей успокоиться, ничего не позволила убирать и сама приготовила такое зрелище моему щепетильному джентльмену. Он так был сконфужен, не знал, что говорить, а меня, скажу правду, смех разбирал, и я думала, что если эта прекрасная картина испугает его и он откажется — тем лучше. Но вышло не так: скоро вошла матушка, он представился ей как жених и просил назначить день свадьбы. Мой муж скончался 20 августа, и я предложила, чтобы наша свадьба была 26-го, в день коронации императора Александра П. Тут он спросил, что может ли надеяться, что я приеду венчаться в Осташков? «Нет, Федор Кондратьевич! Хотя вы и Царь Осташкова, но я не похожа на немецкую принцессу и предлагаю вам венчаться в селе Короцке, где родился Святитель Тихон. Это в 8-ми верстах отсюда. Вы приедете с кем-нибудь из родных, и наша свадьба будет тихая, скромная, а потом, в Осташкове, задавайте царские пиры — это ваша воля». Он должен был согласиться, и все устроилось прекрасно. 23-го августа приехала из Новгорода его сестра Анна Кондратьевна Свинкина. Я была уже с ней знакома с 60 года. Ф. К. приехал 25-го вечером, с племянником Ильей Петровичем Уткиным (он служил в кирасирах), с лакеем и поваром. Ему приготовили комнаты о. наместника. Зная его избалованность, я старалась все устроить с комфортом. Утром 26-го я отстояла раннюю обедню, пошла к благодатному о. арх. Лаврентию, и он благословил меня дивной иконой Спасителя, которую получил от графини Анны Алексеевны Орловой-Чесменской. (В настоящее время икона эта находится вместе со всеми остальными моими образами в моей церкви в Доме милосердия.) О. наместник Тихон благословил иконой Иверской Божией Матери. Матушка также — Царицей Небесной Иверской. В 9 часов я поехала с сестрой Федора Конд-ратьевича и с моей горничной Таней и ее пятилетней дочкой. Матушка осталась в монастыре: по московским обычаям мать не должна быть при венчании дочери. Я остановилась у дьякона, а Ф. К. у священника, куда заранее был отправлен повар, чтобы приготовить легкий обед. Ровно в 12 часов, при звоне колоколов (по случаю коронации), священник с крестом привел жениха и потом пришел за мною. Церковь небольшая, но чистенькая, светлая, пели только четыре человека, но очень стройно; управлял хором праправнук Св. Тихона, служащий причетником и живущий на том же месте, где жил Святитель. В Короцке еще цела церковь, в которой крестился Угодник Божий; она очень старинная, и крестьяне еще до открытия мощей (в 61 году) обшили старую церковь тесом и тем сохранили эту святую древность.

Я была одета в белое платье из легкого муара и в белом чепце. Шафер был один, но и тот не понадобился: венцы были надеты. Я выписала из Москвы новые, не такие разваленные, как обыкновенно бывают, а фасоном похожи на шапку Мономаха. Я оставила их в церкви. Мне Бог так помог все устроить, что Ф. К. всегда с удовольствием вспоминал этот день и благодарил меня. Перед глазами только св. иконы, ни одного зрителя, а сзади, кроме своих 4 Х12 человека, стояли бросившие работу несколько крестьян; они в убытке не остались, им дали денег. От венца мы отправились к священнику; прежде обеда написали письма к своим братьям; не знаю, как принял это известие его брат? Думаю, что поморщился, потому что сам имел на меня виды и ранее высказывал это полушутя, полусерьезно. Дети его также желали этого; Ирина Ив. даже приезжала, вскоре после смерти моего первого мужа, выпытать, пойду ли я во 2-й раз замуж? А Володя, которому было 12 лет, однажды, когда его отец шутя сказал, что женится на Александре Николаевне Мосягиной, весь покраснел, глазенки наполнились слезами, стукнул по столу своим маленьким кулачонком и закричал: «Не хочу, папа! женитесь на Прасковье Ивановне». А мой брат, который за что-то сердился на меня по наговору жены, когда прочитал письмо, то сказал, а тут были посторонние люди: «Какой несчастный Царь принял ее в семейство!» А этот Царь, верно, хорошо меня понял, что после 27 лет жизни, — конечно, не без тучек и волнений, — оценил меня и оставил мне величайшее утешение в жизни — Дом милосердия, а Бог помог мне устроить церковь, и в настоящее время жизнь моя — светлая, спокойная и отрадная.

Пообедав и выпив шампанского, мы расстались: он поехал с племянником в Тверь к губернатору (тогда был Багратион), а я со своими в Ивер. Дело было перед вечерней; я переоделась в простое шерстяное платье, пришла в собор и стала на своем обычном месте, против Царицы Небесной. А в это время была уже в церкви Юлия Николаевна Вараксина; она слышала от свечника о. Николая, что я поехала венчаться. Увидав меня, она обратилась к о. Николаю и сказала: «Что это вы, батюшка, выдумали!.. Вот Прасковья Ивановна». — «Вижу и не понимаю, что это значит, а знаю, что она поехала венчаться с Ф. К. Савиным». После вечерни я обернулась, увидала Юл. Ник. и подошла к ней. (Я познакомилась с ней в 60 году, когда в 1-й раз приезжала к Угоднику.) Вижу, что она с недоумением смотрит на меня; я поспешила выяснить дело и сказала: «Прошу благосклонно принять меня в свое общество: я жена Ф. К. Савина». Мы посмеялись этой мистификации. 28-го назначено было рано утром соединиться в Валдае. К сожалению, почтовые лошади опоздали за нами приехать, и тем расстроились некоторые планы Ф. К. Нас вместо обеденного времени довольно поздно встретили все родные, приехавшие на пароходе в Бухвостово (имение Толстых). По озеру нас встречали ружейными выстрелами, и уже в 9-м часу мы подъехали к нашей пристани.

Еще на пароходе я выразила Марье Кондр. мое желание, чтобы сейчас по приезде пригласить священника и отслужить молебен. Сказано — сделано. Еще в церкви Воскресения Христова священники кончали всенощную (это был канун 29-го августа), а духовник Ф. К. о. Николай с дьяконом и певчими уже явились. Во время молебна окна были открыты и много народа стояло перед домом. Многие вспоминали, что в 1818 году 28 августа скончалась матушка Ф. К. Ирина Абрамовна, и говорили: «Дай Бог, чтобы и Пр. Ив. была такая же добрая». Не знаю, что скажут после моей смерти, но я всегда старалась быть полезной людям и доказала это в 1868 году, после пожара.

Не буду говорить о балах и театрах… нет, не могу пропустить смешного эпизода… Был спектакль для наших рабочих, играли, между прочим, какую-то маленькую пиесу, где старуха, зазвав к себе мельника, колдуна, угощает его: поставила на стол пирог и пошла за водкой; возвращается — пирог исчез. «С нами Крестная сила, где же это пирог-то?»— «Буйный ветер унес», — отвечает колдун. «Врет, бабушка, врет, — раздался сверху громкий голос, — он пирог за пазуху положил». Меня это очень рассмешило: в императорских театрах такие оказии не случаются, но здесь, впоследствии, я сама творила нечто подобное.

Театр был отдан в полное мое заведование. Я назначала репертуар, ставила пиесы, учила всех и могу смело сказать, что делала чудеса, вырабатывая из рыбаков, кузнецов и сапожников — Чацких, Хлестаковых и пр.; а графинь и княгинь выделывала из бедных женщин, занимающихся дома всеми простыми работами. Но надо сказать правду: между ними были самородки, как И. П. Нечкин, Ко-шелева, Фокина и еще немногие. У нас игрались лучшие пиесы: «Горе от ума», «Ревизор», «Гроза», «Материнское благословение» и мн. др. Даже давались оперетки: «10 невест», «Дочь полка», «Любовное зелье» и все прекрасные старинные водевили с пением: «Лев Гурьи Синичкин», «Хороша и Дурна» и проч. Музыки не было, и я все куплеты напевала дирижеру, а он переводил на весь оркестр, и все шло очень удовлетворительно. Надо отдать справедливость и дирижеру А. Ф. Елецкому. Он был рыбак; Ф. К. заметил в нем способность к музыке и пению, отправил его в Петербург учиться, и из него вышел хороший регент и дирижер. Бывало, на репетициях, уча их, я спрашиваю: «Да что же вы-то молчите?» — «Да мы вас заслушались». — «Спасибо, друзья мои, но моя песенка спета». И надо правду сказать: много я с ними мучилась и тяжела для меня была эта обязанность. Я оставила театр, чтобы после виденных мною смертей и страданий во время Крымской кампании не лицедействовать и жить в тишине и молитве, но попала в театральный омут. И что хуже всего: чтобы угодить мужу, я мучаюсь в театре чуть не до кровавого пота, а ему все не нравится. Он очень дурно слышал, а я учила их петь с выражением, а не кричать, учила с полным старанием и дома и в театре, но не могла же я передать им все свои способности, а он сердился, не понимая их успехов. Даже мне лично доставалось, когда он попросит меня спеть что-нибудь и не слышит тихих, нежных выражений и сердится, а я прежде пела хорошо. Наконец, слава Богу, я нашла возможность ему угождать: за границей, в Вене, мы купили фисгармонию, и Ф. К. каждый день после обеда приходил в мою спальню, выкуривал единственную трубку во весь день — Жукова и с удовольствием слушал, как я играла разные духовные пьесы Бортнянского и др.

Со мной в Осташков приехала моя матушка, но не долго пожила: ей было 76 лет.

Всегда в день Ангела Ф. К., 27-го декабря, и на другой день была ужасная суматоха. Я обязана была приготовить хороший спектакль — это ко дню Ангела. Утром — почти весь город с поздравлением, пожарные с замысловатым пирогом; вечером — спектакль, а другой день — бал, где бывало до 200 человек. Еще не успеем совсем отдохнуть, как наступит Новый год, который всегда у нас встречали родные и близкие знакомые. 1-го января — праздник для пожарных. Он и прежде бывал, но с моим водворением я уговорила Ф. К. обязательно праздновать его 1-го числа. День начинается молитвой; после обедни приносят в городскую думу икону Божией Матери Знамения, приходит священник, певчие и все пожарные. После молебна св. икона обходит все пожарные трубы и все принадлежности, расставленные на площади, а священник окропляет их св. водой. Затем все инструменты привозят в пожарный сарай, а вся ватага из 200 человек идет с музыкой к нам обедать, о котором я всегда особенно заботилась. В конце обеда я сама раздавала в пакетах гостинцы, затем пили чай в больших мастерских завода, и к б. ч, все шли на даровой спектакль с женами и детьми. Об этих спектаклях я должна была много хлопотать, чтобы заслужить благодарность Ф. К. Пожарные были всегда особенно веселы: тут без церемонии разговаривали со мной из лож и кресел, и, если мне вздумается послушать какую-нибудь хорошенькую пиесу, я нагнусь к оркестру и скажу: «Александр Федорович, сыграйте польку «Кузнецы» и т. п. Ноты мы всегда во множестве привозили из-за границы. А раз, в последний день масленицы, я назначила спектакль очень коротенький, чтобы не заиграться до поста, и он кончился в 10 часов; а тут, на беду, актеры очень мило сыграли хорошенькую оперетку «Песни в лицах». Я предложила Ф. К., что можно повторить пиесу; он был очень рад, и я сказала публике: «Господа, останьтесь, еще рано, оперетка повторится». Актерам приказала начать снова, и все были очень довольны этим дружеским, домашним распоряжением.

Однако я начала речь о моей матушке; эта историй печальная и особенно была тяжела для меня. Матушка перед самым балом 28-го декабря 1864 года уже почти совсем собралась и вдруг почувствовала сильную боль в правом ухе; я послала за доктором. (Мартын Николаевич Войлевич, прекрасный доктор и человек.) Он, чем мог, облегчил страдания матушки, но она уже не могла идти наверх, и я делилась между гостями и страждущей матушкой. На другой день, после бала, 29, приехал доктор, поставил матушке мушку на левое легкое; мушка не принялась, и он откровенно мне сказал, что надежды нет: матушка не встанет. Тут я принялась заботиться о душе ее. Она говела в этот Рождественский пост 3 недели назад. 30-го декабря еще приобщилась Св. Тайн; 31-го особоро-валась и все это время была в памяти, благословила меня и своего любимого внука Ивана Великого, как его звали за необыкновенно высокий рост. Я, по желанию матушки, выписывала Ваню, он был еще гимназистом и приезжал со старшим братом Николаем, и этот должен был увезти его, чтобы хотя на Святках заняться с ним греческим языком. Ваня был лучший из детей брата: добрый, кроткий, любящий, но науки, особенно греческий и латинский, не дались ему. Мой брат сердился и хотел отдать его в ремесло, но Ваня просился в военную службу, обещал хорошо учиться. Я взяла его на свою ответственность, и он не обманул: в два года кончил науку, и я имела радость обмундировать его офицером. Он был очень красив, так что, когда стоял на часах у Петергофского дворца, вышла под руку с государем Александром II императрица Мария Александровна, то, взглянув на Ваню, довольно громко сказала: «Comme il est gentil!» [49] Он слышал, покраснел, испугался и говорил, что, если бы государыня оглянулась, он упал бы, так у него затряслись ноги. Не долго пришлось этому чистому юноше порадовать нас. Его, по просьбе родителей, определили в полк в Твери. Там его брат Николай был преподавателем греческого языка в гимназии. В первую же зиму, чтобы его и родителей порадовать, Ваня назначен был со своей ротой держать караул в Петербурге на праздниках. Он был в восторге, а того не знал, чего стоит этот переход!.. Молоденький офицерик, во всем новеньком, в тонких сапожках, и не знал, что надо останавливаться: по счету выпускать и пускать солдат в вагоны да на станциях ожидать, когда проедут другие поезда. А мороз был жестокий. Еще, на беду, ему назначили стоять у тюрьмы, куда в праздники беспрестанно приходит народ. Ему говорили товарищи, чтобы он долго не был на морозе, что приходящие могут и подождать. «Нет, господа, — отвечал Ваня, — эти бедняки приходят издалека, чтобы посетить несчастных заключенных, им и без того дается мало времени для свиданья, а я буду лишать их последнего. Нет, лучше я померзну, а их не задержу!» Затем, на Святках, он хотел побыть с отцом и матерью, а те, желая доставить ему удовольствие, посылали его в театр или на вечер к знакомым, а простуда уже сидела в нем. В Твери — брат при своих делах, Ваня на службе, и некому посоветовать полечиться, а в 20 лет не хочется и думать о болезнях… Кое-как протянул месяца два, но в марте совсем слег и 5-го апреля скончался от тифозной горячки. Когда я получила известие, перекрестилась, порадовалась и подумала: это бабушка упросила Господа взять его — доброго, чистого юношу и не дать погибнуть в море житейском. Когда кто из матерей моих бесчисленных крестников придет со слезами сказать, что такой-то ребенок умер, я с радостью перекрещусь и скажу: «Слава Тебе, Господи! еще молитвенник за нас, грешных». Итак, бабушка благословила любимого внука, сделала все распоряжения насчет своих вещей и 2-го января 3-й раз в 6 час. вечера соединилась с Господом в принятии Тела и Крови Его и через три часа тихо скончалась. Я пошла сказать Ф. К. и просила сделать распоряжение, чтобы матушке приготовили могилу рядом с нашим местом, но он на это ответил: «Как же это можно: у тебя родных одна мать и чтобы ее похоронить отдельно? Ты ни о чем не беспокойся — все будет сделано». На другой день, матушка лежала еще на столе, вверху, часу в 1-м Дня я послала монашенок-читальщиц обедать и осталась одна читать Псалтырь; слышу, т/го-то вошел; это был Степан Кондратьевич, старший брат Ф. К. Я, думая, что он пришел поклониться покойнице, продолжала читать, но вижу, что он подходит и начинает очень грубо говорить: «Зачем это вашу мать хотят положить в нашей могиле, там уже и роют; а если умрет Иван Кондратьевич, другим и места не будет». — «Извините, С<тепан> К<ондратьевич>, это распоряжение Ф<едора> К<он-дратьевича>, отнеситесь к нему, а что касается до Ивана Кондратьевича, то вы, верно, забыли, что у него в Петербурге давно откуплены места рядом с церковью». Он еще начал ворчать: «Тут приедут чужие, а нам и места нет…» Я прервала его: «Полноте, попробуйте умереть хоть завтра, всем место будет!» — и продолжала читать. Федор Кондратьевич утром ездил в Покровское поздравить с Новым годом Марью Федоровну Казину, и, когда я услышала, что он возвратился, пришла и стала просить, чтобы он послал к м. игуменье Агнии просить могилы для матушки. Сначала он возразил, что это невозможно, что могилу уже готовят. «Знаю», — отвечала я и принуждена была рассказать весь мой разговор со Сг. Кондр. Федор Кондр. хотел поставить на своем, но я со слезами упросила прежде послать к м. игуменье и, если она откажет, тогда делать что угодно. К счастью, лошадей еще не отпрягали, и Ф. К. просил нашего конторщика И. И. Жданкина передать матушке мою просьбу. Через четверть часа он привез ответ, что м. игуменья с радостью дает могилу и сама выберет лучшее место. Я в душе горячо поблагодарила Господа и чувствовала, что эта могила еще более соединит нас. Место прекрасное — близ алтаря соборной церкви, и через 21 год сама м. игуменья успокоилась, и ее могила тоже против алтаря. Тогда я решила, что место моего покоя будет между двумя дорогими могилами, и, когда скончался Ф<едор> К<ондратьевич> в 1890-м году, вскоре после этого я написала прошение к преосвященному Савве и просила. дозволения купить в Знаменском монастыре место для моей могилы.

Владыка разрешил, и я тотчас же внесла в сберегательную кассу 500 руб., чтобы после моей смерти деньги эти поступили в монастырь, а проценты были отданы священ-ноцерковным служителям на поминовение. Деньги положены 2 августа 1893 года, и проценты растут. Итак, моя выгнанная из савинской могилы матушка нашла покой под Покровом Царицы Небесной, и я не только не сердилась на Ст. Кондр., но после его трагической кончины 25 января 1866 года всегда молилась об успокоении души его. Матушку похоронила с подобающей честию и поставила очень хороший памятник.

Так проходила моя суетливая жизнь… По виду хорошая, но не без горя, иногда и очень тяжкого! Ф. К. был умный, добрый, честный человек, но очень самолюбив и самовластен. Бывало, если мне надо ехать в Москву или в Петербург и он даст лошадей на одну станцию, то непременно наговорит: «Вот как живут, приказали заложить экипаж и поехали…» А один раз, желая показать свое могущество, сделал очень некрасивый пассаж. В 1888 году он ездил за границу, а я, по обыкновению, молиться в Киев или в Воронеж, Задонск или в Москву. В этот год было 25-летие нашей свадьбы, и мы, постоянно переписываясь, решили так, что он возвратится немного ранее, поедет в Боково, и 26-го августа я приеду туда же. Утром со мною на пароходе пожелали ехать: С. П. Уткин и А. В. Грузинов; мне это было очень приятно. Подъезжая к деревне Свапуща, где останавливался пароход, мы не видим лошадей на берегу; они удивились, а я поняла намерение моего эгоиста: «Если любит, то приедет и на перекладной тележке». А я подумала: «Люблю-то люблю, но не позволю трактовать себя как девчонку». На вопрос моих спутников, что я буду делать, я попросила их ехать на <нрзб. > лошадях, а сама сказала им, что отправлюсь к кн. Е. Е. Шаховской и, если она даст мне лошадей, тогда приеду; если же нет, то пробуду у нее до вечера и по приезде моих спутников возвращусь с ними в Осташков. Княгиня была очень рада моему приезду, который был перед самым завтраком. Я прекрасно покушала скоромного (а был день постный), выпили шампанского, по случаю моей серебряной свадьбы, и поехала в ее прекрасной коляске. Меня у подъезда встретил видимо сконфуженный супруг… поцеловал мою руку, а я, целуя его в голову, сказала ему: «Бог меня любит, Федор Кондратьевич!» Больше никаких объяснений не было, и жизнь потекла тем же порядком.