Автобиография
Шрифт:
Джон Д. Рокфеллер-младший извинился вчера перед членами своего Библейского класса за то, что монополизировал прежде все время их воскресного часа, и пообещал никогда больше этого не делать, если только его тема не окажется такова, что ее обсуждение будет иметь практическое значение.
«Это хорошо, – сказал он, – что мы проводим общую дискуссию и как можно большее число из нас выразят свои взгляды».
Затем мистер Рокфеллер поднял вопрос, рассчитанный на то, чтобы дать возможность членам класса подискутировать. Он взял тему Десяти заповедей и, разделив их на первые пять как относящиеся к обязательствам человека перед Богом и вторые пять – как относящиеся к обязательствам человека по отношению к своему ближнему, сказал:
«Мы настолько привыкли следовать и подчиняться большинству заповедей, что, казалось бы, бесполезно их поднимать. Давайте возьмем Первую и Четвертую заповеди. Рассмотрим Первую заповедь и посмотрим, поклоняемся ли мы только одному Богу. Многие из нас первым делом думают об удовольствиях, и очень часто случается, что наша первая мысль – о мирском имуществе. Посторонний человек, придя сюда, сказал бы, что бог Нью-Йорка – это бог богатства. Когда мы думаем об удовольствии или о богатстве, прежде чем думаем о Боге, тогда мы нарушаем Первую заповедь.
Я не хочу сказать, что мы не должны быть движимы стремлениями или предаваться невинному удовольствию, но когда мы ставим Бога вторым после этих целей, тогда мы не почитаем его как должно.
Когда молодому богачу из евангельской притчи было сказано пойти и раздать все свое имущество бедным, это было потому, что Христос понял, что молодой богач думал в первую очередь о своем богатстве, а лишь затем о Боге, и тем самым нарушал Первую заповедь.
При рассмотрении Четвертой заповеди давайте попытаемся раскрыть, что значит правильно соблюдать священный день. Насколько мы имеем право нарушать ограничения, положенные в этой заповеди?»
Несколько человек поучаствовали в обсуждении соблюдения священного дня отдохновения. Затем мистер Рокфеллер сказал:
«Предмет таков, что должен дать толчок к общей и полезной дискуссии. Правильно ли в воскресенье играть в гольф, кататься на велосипеде или ездить за город? Вот что мы хотим знать. Мы здесь для того, чтобы искать истину. Давайте подумаем над этим в течение недели и к следующему воскресенью подготовим наши мнения. Тогда мы сможем вынести справедливое заключение».
Молодой Джон Д. Рокфеллер, как видите, опять вчера источал богословие. В прошлый четверг я из-за болезни пропустил общую встречу почетных членов его Библейского класса, и мне было искренне жаль. Мне пришлось позвонить ему, чтобы он за мной не заезжал. Однако, возможно, было к лучшему, что я остался в стороне, так как я намеревался высказать кое-что о лжи, а это оказалось бы слишком неприкрытой правдой для употребления в Библейском классе. Этот Библейский класс настолько не приучен к чему-либо напоминающему правду и смысл, что, думаю, изливающаяся посреди него чистая, неразбавленная правда, произвела бы там такое же опустошение, как разорвавшаяся бомба.
Субботним днем доброжелательного вида старичок держался за стропу в переполненном бродвейском трамвае, движущемся в направлении жилых районов. На угловом сиденье перед ним ютилась хрупкая маленькая женщина, прижимавшая к себе младенца. Рядом с ней сидел другой ребенок, девочка лет пяти, которую, похоже, привлекло доброе лицо старика, ибо она глазела на него и на младенца широко раскрытыми ясными и умными глазами. Старик улыбнулся ее интересу и сказал:
– О! Какой милый малыш. Как раз такой, какого я ищу. Пожалуй, я его заберу.
– Нельзя, – поспешно заявила маленькая девочка. – Это моя сестра.
– Как? Ты мне ее не отдашь?
– Нет.
– Но, – настаивал он, и в голосе его прозвучала подлинная тоска, – у меня дома нет малыша.
– Тогда напишите Богу. Он вам пришлет, – доверительно сказал ребенок.
Старик рассмеялся. Рассмеялись и остальные пассажиры. Но мать, видно, учуяла богохульство.
– Тилли, – одернула она, – замолчи и веди себя прилично!
Эту заметку я вырезал из сегодняшней утренней «Таймс». Она очень изящно сделана, сделана с восхитительными легкостью и грацией – с легкостью и грацией, которые рождены чувством и сопереживанием, а также умением обращаться с пером. Нет-нет, да и поразит меня какой-нибудь газетный репортер такой вот удачной вещицей. Я сам был газетным репортером сорок четыре года назад, в течение трех лет подряд, но, насколько помню, мы с товарищами никогда не имели времени отливать наши заметки в прекрасную литературную форму. Эта газетная вырезка и через триста лет останется такой же трогательной и прекрасной.
Я намерен сделать так, чтобы эта автобиография, когда она выйдет после моей смерти, стала образцом для всех будущих автобиографий. И я намерен сделать так, чтобы ее читали и ею восхищались многие века благодаря ее форме и методу – форме и методу, при помощи которых прошлое и настоящее постоянно сталкиваются лицом к лицу, порождая контрасты, которые постоянно заново разжигают интерес подобно соприкосновению кремня со сталью. Более того, эта автобиография не отбирает из жизни эффектные эпизоды, а обращается просто к повседневным происшествиям и переживаниям, составляющим жизнь среднего человека. И повествование должно заинтересовать среднего человека, потому что это эпизоды, с которыми он знаком по своей собственной жизни и в которых видит собственную жизнь, отраженную и положенную на бумагу. Обычный, традиционный автобиограф как будто специально выискивает такие случаи в своей карьере, где он соприкасался с прославленными людьми, тогда как его контакты с людьми безвестными были не менее интересны для него и будут интересны его читателю; кроме того, они были гораздо более многочисленны, чем его коллизии со знаменитостями.
Хоуэллс был здесь вчера днем, и я рассказал ему весь план автобиографии и ее внешне бессистемную систему – только внешне бессистемную, потому что на самом деле это не так. Это сознательная система, и закон этой системы таков, что я буду говорить о предмете, который интересует меня в данный момент, и отбрасывать его в сторону и говорить о чем-то другом в тот момент, когда интерес к нему для меня иссякнет. Это система, которая не следует заранее намеченному курсу и не собирается никакому подобному курсу следовать. Это система, которая представляет собой полный и умышленный беспорядок – течение, которое нигде не начинается, не следует никаким конкретным маршрутом и может никогда не достичь конца, пока я жив, по той причине, что, если бы мне пришлось диктовать стенографистке по два часа в день в течение ста лет, я все равно бы не смог изложить десятой доли того, что интересовало меня в течение жизни. Я сказал Хоуэллсу, что эта автобиография проживет пару тысяч лет без всякого усилия и затем обретет второе дыхание и проживет оставшийся срок.
Он сказал, что уверен: так и будет, – и спросил меня, не намерен ли я сделать из нее библиотеку.
Я сказал, что таков был мой замысел, но что, если бы я вдруг прожил достаточно долго, собрание сочинений не вместилось бы в городе, оно бы потребовало целого штата, и что, пожалуй, во все периоды его существования не оказалось бы среди живущих такого Рокфеллера, который был бы способен купить полный комплект, кроме как в рассрочку.
Хоуэллс зааплодировал и рассыпался в похвалах и одобрениях, что было мудро и благоразумно с его стороны. Если бы он выказал другой настрой, я бы выбросил его из окна. Я люблю критику, но она должна исходить от меня.
Позавчера было еще одно из этих счастливых литературных произведений репортеров. И я собирался вырезать его и вставить в книгу, чтобы его прочли с грустным удовольствием в будущих веках, но забыл и выбросил газету. Это было краткое, но хорошо сформулированное повествование. Бедная голодающая девочка шестнадцати лет, одетая в одну одежку посреди зимы (хотя, строго говоря, сейчас весна), была в своих болтающихся лохмотьях приведена полицейским к мировому судье, и в вину ей вменялось то, что она была застигнута при попытке совершить самоубийство. Судья спросил, что подвигло ее на это преступление, и она сказала ему тихим, прерываемым рыданиями голосом, что жизнь стала для нее бременем, которого она больше не в силах вынести; что она работает по шестнадцать часов в день на предприятии с потогонной системой труда; что скудная оплата, которую она получает, должна идти на поддержание семьи; что ее родители не могут дать ей какой-нибудь одежды или достаточно еды; что она носит это обветшалое платье столько, сколько себя помнит; что ее сотоварищи являются предметом ее зависти, потому что у них часто имеется грош, чтобы потратить на какой-нибудь приятный пустячок для себя; что она не помнит, когда у нее был на это хоть грош. Суд, полицейский и другие наблюдатели плакали вместе с ней – достаточное доказательство, что она рассказывала свою несчастную историю убедительно и хорошо. И тот факт, что я, получив ее из вторых рук, тоже был ею тронут, доказывает, что тот репортер донес ее из собственного сердца и выполнил свою работу хорошо.
В отдаленных частях страны еженедельная деревенская газета остается той же самой любопытной продукцией, как и в те времена, когда я был мальчишкой, шестьдесят лет назад, на берегах Миссисипи. Центральная ежедневная газета большого города сообщает нам каждый день о передвижениях генерал-лейтенанта такого-то и такого-то, контр-адмирала такого-то и такого-то, и что поделывают Вандербильты, и что скрывает за собой живая изгородь на границе владений нью-йоркского Джона Д. Рокфеллера, дабы это не притянули в суд и не заставили свидетельствовать о предполагаемых беззакониях «Стандард ойл». Эти крупные ежедневные газеты держат нас в курсе о действиях и высказываниях мистера Карнеги, рассказывают нам, что сообщил вчера президент Рузвельт и что собирается делать сегодня. Они рассказывают нам, что сказали дети из его семьи – точь-в-точь как ежедневно цитируются европейские князьки, – и мы замечаем, что комментарии детей Рузвельта отчетливо царственны в том отношении, что их высказывания довольно отчетливо бессодержательны и не заслуживают внимания. Крупные ежедневные газеты в течение двух месяцев переполняют нас ежедневно и ежечасно самыми подробными и точными сообщениями обо всем, что мисс Элис и ее жених говорили и делали и что собираются сказать и сделать, пока наконец благодаря милосердию Божию они не поженятся, не уйдут в тень и не притихнут.
Ну а придворный циркуляр газеты из отдаленной деревушки всегда на протяжении этих шестидесяти лет занимался приездами, отъездами и высказываниями местных царьков. Тамошние газеты рассказывали нам на протяжении всех лет и продолжают рассказывать, что делает тамошний главный бакалейщик и как он купил новые оборотные фонды; они рассказывают нам, что к мороженщику приехали в гости родственники, что мисс Смит прибыла погостить на недельку у Джонсов и так далее и тому подобное. И все эти сообщения так же остро интересны обитателям деревни, как и сообщения, о которых я только что говорил, – о деяниях и высказываниях самых блистательных персонажей Соединенных Штатов. Это говорит о том, что человеческая природа всюду одинакова; это говорит о том, что нам интересно знать, чем занимаются известные люди, для того чтобы можно было им завидовать. Это говорит о том, что известный деревенский персонаж находится в той же пропорции по отношению к маленьким деревенским людям, как президент Соединенных Штатов – по отношению к остальной нации. Это говорит о том, что свойство привлекать к себе внимание – единственное, что необходимо в человеке, дабы вызывать наш интерес и, в той или иной мере, наше поклонение. Мы признаем, что нет заурядных явлений в жизни, если взять правильный фокус. В деревне они такие же громадные, как и там, где их субъектом является персонаж национального значения.
Доктор Билл Сванго снова способен сидеть в седле.
Тетушка Род Сванго в воскресенье навестила Джозефа Кэтрона с женой.
Миссис Шилоу Сванго в субботу посетила аукцион в Мейтауне.
У.У. Сванго приготовил для продажи на рынке в Маунт-Стерлине славное стадо крупного рогатого скота.
Джеймс Мэрфи купил на прошлой неделе десять голов скота у У.У. Сванго.
Миссис Джон Сванго из округа Монтгомери навестила на прошлой неделе Шилоу Сванго и ее семью.
Миссис Сара Эллен Сванго, жена Уоша, известного торговца индейками из Валерии, в субботу и воскресенье гостила у миссис Бен Мэрфи.