Чтение онлайн

— А Вы когда-нибудь ее тоже принимали?

— Один раз в жизни и давно, — ответила она.

— Ну и как? — сразу заинтересовалась я. — Что-нибудь видели? Да? Что?

— Своих родителей… — неожиданно ответила она. — Я как раз и хотела с ними повидаться.

— И говорили с ними тоже? — я оживилась, несмотря на жару.

— Нет… поговорить у меня не получилось, хотя те, кто были со мной на этой церемонии, мои друзья, они разговаривали…

К вечеру, что в комнате под вентилятором, что в коридоре под открытым небом, становилось нестерпимо душно. Я выбралась посидеть снаружи гостиницы. Около входа в гостиницу уже сидел ночной гостиничный смотритель, я молча забралась в свободное колченогое кресло, стоявшее рядом с ним. Ему было скучно, и молчание продлилось недолго.

— А с кем ты аяуаску принимала? — полюбопытствовал он.

— С Вилсоном, — по-прежнему кратко ответила я, потому что было по-прежнему жарко.

— Ну и как?

— Да так… — уклончиво ответствовала я.

Смотритель на деталях моей истории не настаивал: ему явно хотелось поделиться своей.

— Аяуаску я принимал только один раз в жизни — начал он свой немудреный рассказ. — Как только выпил ее, вскоре змея появилась — громадная такая, пасть раскрыта, зубы острющие, а глаза ее в мои прямо так и уставились. Стало мне страшно, и я принялся от нее отбиваться. А как отбился — так на всю жизнь аяуаску и зарекся принимать.

Да, понятно. Кратко, образно и доходчиво: экспозиция, кульминация, итог. Все уместилось в четыре коротких строки. Но он не первый мне про змей говорил. Про них мне еще раньше жена Вилсона рассказывала: у нее в видениях тоже были змеи. Еще в пятницу, накануне моего похода в сельву, она пошла проводить меня из своего дома в гостиницу и по дороге говорит:

— Аяуаску у нас в основном мужчины принимают, женщины не хотят.

— Не хотят?

— Нет. Потому что боятся.

— А ты принимала?

— Однажды. Звери появились, змеи, — она легко повела изящной рукой от себя, словно отгоняя память о пугающих видениях, а заодно отгораживаясь и от самого растения. Чувствовалось, что никакого смысла в этих видениях она тогда не увидела, не видит его и сейчас. И что моя завтрашняя церемония — затея, мягко говоря, не совсем разумная, но раз уж мне так хочется, то отговаривать она меня не станет.

Когда смотритель закончил свой достоверный рассказ очевидца, разговор иссяк, и мы продолжали сидеть в черной тишине, в которую местами вкраплялся тусклый свет высоких уличных фонарей. Но опять просидели в тишине недолго. Вскоре около нас притормозил проходящий мимо мужчина средних лет — его интересовало, сколько в этой гостинице-оспедахе стоит комната, а то в другом оспедахе, где он остановился, ему не понравилось. Потому что мыло там не дают. Как же без мыла-то… непорядок. Смотритель сказал, сколько стоит. А потом, как водится в сельве, завязался разговор на бытовые темы.

— А что Вы тут делаете? — традиционно спросил меня вновь прибывший. — Да еще и одна?

— Аяуаску пью, — флегматично ответила я, окончательно сморенная жарой.

И тут случилось неожиданное. С мужчиной на моих глазах произошла такая метаморфоза, что и никакому бы Овидию и не приснилась. Он — мужчина, то есть — почему-то так обрадовался услышанному, что плечи его мгновенно расправились, и он стал даже вроде бы немного выше ростом. Глаза его вспыхнули, словно мои слова про аяуаску напомнили о чем-то близком его сердцу и родном. Мы со смотрителем были заинтригованы и собирались, в свою очередь, спросить: а в чем, собственно, дело? Но мужчина и так прочел изобразившийся на наших лицах вопрос, и не стал томить нас понапрасну.

— Когда мне было 17 лет, — сказал он, — мы вместе с дядей возили по реке в Колумбию на продажу шкурки ящериц (piel de lagartijas). — Но однажды у нас с продажами не сложилось — нас подвел покупатель, и мы надолго застряли в небольшой деревушке в сельве.

Этот рассказ за сегодняшний день был уже третий и, скорее всего, последний. Я изготовилась внимательно слушать.

В той деревне, где им пришлось остановиться, жил шаман, стал он рассказывать, и так получилось, что он зазвал юношу на прием аяуаски.

— Ну, я и пошел — сказал он как о чем-то неизбежном.

— И что было дальше? — во мне, несмотря на тормозящее действие жары, пробудился интерес.

— А дальше было здорово. Потому что, когда принимаешь аяуаску, можешь увидеть все, что ни попросишь. Попросишь, например, родителей своих увидеть — сразу их и видишь. Но я тогда был влюблен, и понятное дело, больше всего хотел видеть не родителей, а любимую девушку.

— И получалось?

— Еще как! Я же говорю: что ни попросишь, те видения и появляются. Можешь видеть все!

Слово «все» у него вышло как-то так решительно, что в воздухе ненадолго повисла драматическая пауза.

— И Вы это «все» так и успели за этот один-единственный визит к шаману увидеть? — после отзвеневшей паузы, не удержавшись, спросила я.

— Что Вы… нет, конечно… я с шаманом принимал аяуаску двенадцать раз. Все время, пока мы находились в деревушке — а были мы там больше месяца — я ходил по ночам к шаману. Место, где он жил, было пустынное, тихое… как раз подходящее для аяуаски… и икарос он всегда мне пел. Ведь Вы, наверное, знаете, что без икарос настоящей церемонии в перуанской Амазонке не бывает.

Видно было, что он был рад этой неожиданной возможности вытащить воспоминания из дальних подвалов своей памяти и поделиться ими с заинтересованной аудиторией.

— Вскоре эти песни я тоже узнал.

— Узнали? Это как? — удивилась я.

Тут мужчина слегка вздрогнул и резко поднес палец к левому уху, словно неожиданно что-то в нем услышал, а потом стал молча прислушиваться к чему-то внутри себя. К чему бы? — подумала я. — неужели к песням-икарос? Но, кроме краткого всплеска мелодии, резко прозвучавшего у него в голове — отчего он и поднес палец к уху — ничего больше не последовало. После недолгой паузы он печально ответил:

— Аяуаска сама и научила. Когда она учит, ее песни внутри себя слышишь. Многим песням она меня научила… да вот сейчас даже и названий их не вспомню…

До этого он все время смотрел мне прямо в глаза, но теперь его взгляд рассредоточился, словно затерявшись в каких-то внутренних коридорах памяти. Может быть, там и затерялись его песни? Но, видно, то, что он искал, ему опять найти не удалось, и у него около губ вдруг обозначились легкие бороздки печали. Неужели из-за забытых песен? Или из-за закрывшихся и потерянных дорог?

Он снова замолчал, в этот раз надолго, видимо, вглядываясь в то далекое время, когда все ему было по плечу, и когда его мир был полон радости и надежд. Мы молча ждали продолжения. Он чуть заметно покивал самому себе головой, словно в ответ на какие-то свои мысли, вздохнул, потом слегка развел руками и сказал:

— Но она может научить не только этому. Как, например, завоевать девушку, или как лечить болезни — все это она тоже может рассказать. Но однажды… — тут он на мгновение остановился и с тихим торжеством посмотрел сначала на меня, потом на смотрителя — однажды я саму аяуаску увидел!