Чтение онлайн

Занервничал, не уследил — грошик залип в форме, да так там и остался.

Смерть Пушкина рикошетом ударила по Брюллову, он снова запил, но на этот раз предпочитал сидеть у братьев Кукольников. Привыкший везде и всюду появляться со свитой, Карл Павлович брал с собой своих учеников Мокрицкого, Железнякова, [74] Федотова [75] или Айвазовского. Двое последних, строго говоря, его учениками не значились, но да он все равно их любил и, пожалуй, почитал превыше тех, что достались ему по списку.

Хороший дом, отменное общество, полезные знакомства, возможность быть в компании любимого учителя и друга. Что еще нужно молодому человеку? Часто к Кукольникам захаживал композитор Михаил Глинка — большой друг Брюллова, на которого молодежь того времени только что не молилась после его «Сусанина». Несмотря на то что официальное название оперы было «Смерть за царя», между собой ее продолжали называть «Иван Сусанин».

После памятной статьи Нестора Васильевича об Айвазовском Ованес относился к писателю с понятной благодарностью. Хотя бы упоминание в «Художественной газете» дорогого стоило, что же говорить о развернутой статье?

Нестор тоже выделял Айвазовского, чувствуя его несомненный талант и понимая, что без внимания и поддержки даже такой волшебник моря, как нахлынувший на чопорный Петербург феодосийский юноша с его невероятными южными красками, теплым морем и неунывающим дарящим свет и тепло солнцем, может зачахнуть и, скорее всего, погибнет.

Кроме того, Айвазовского открыто поддерживали такие господа, как президент Академии Оленин, художник Брюллов, коллекционер Томилин, его работы уже начали покупать, и выставки с участием молодого человека проходили очень хорошо. «Дай нам, Господи, многие лета, да узрим исполнение наших надежд, которыми не обинуясь делимся с читателями», — писал Нестор Кукольник в своей статье.

Когда Брюллов привел Ованеса в дом к Кукольникам в первый раз, Карл Павлович многозначительно покосился в сторону стоящего поодаль мрачного господина с темными волосами и широким носом и, весело кланяясь тому, шепотом произнес: «Остерегайся второго Кукольника. Платон [76] мало пьянеет и только и ждет, когда можно будет что-то стащить.

У Глинки ноты, у нас с тобой рисунки. Все это он продает затем в журналы, а ты хвать-похвать, а в заветной папочке-то ничего и нет. А все он — черный ворон Платон Кукольник», — после этого более чем странного представления Брюллов направился прямиком к «черному ворону Платону», дабы заключить его в дружеские объятия. Немало удивленный подобным поведением, Айвазовский разумно воздержался от комментариев. Другой странной фигурой в окружении Брюллова был некто Аполлон Мокрицкий — художник из городка Пирятино, что где-то в Полтавщине, над которым Карл Павлович откровенно потешался и, как казалось, в грош не ставил. Бедный же Аполлон, которому Брюллов давно уже, должно быть по пьяному делу, обещался нарисовать его портрет, да в результате на одну только карикатуру и сподобился, как тень ходил за Великим, прислуживая ему днем и ночью. Да, именно так, потому что капризный Карл Павлович запросто мог поднять Аполлона ночью с постели, всучить тому какую-нибудь книжицу и заставить себе читать. Другие ученики тоже по очереди читали Брюллову, тот любил работать, слушая об астрономии, биологии, или вдруг ему остро требовались стихи… читал и Айвазовский. Что тут такого? Но над Аполлоном Брюллов откровенно измывался. О чем сам Мокрицкий частенько жаловался новому приятелю. Вот ведь злой гений — Карл Павлович, заставляет его бедненького вести дневник, записывая туда впечатления от встреч с прославленными художниками, хотел, чтобы он стал русским Джорджо Вазари, [77] того, что создал свою бессмертнию книгу: «Жизнеописание наиболее знаменитых живописцев, скульпторов и архитекторов». Потому как «Жизнеописания» эти не просто великий труд и подвижничество — книга о художниках для художников, книга на все времена!

Только не близок этот труд Мокрицкому, не так он жизнь и судьбу свою видел: «…22 ноября (1836 г.). Вчера, по случаю именин дочери графа Толстого, был я у него на вечере. Вообразив себе, что и дочь Катер [ины] Вас[ильевны] Галаган именинница, отправился я к ней часам к восьми вечера, но ошибся, был у Муррей. […] В десять часов отправился я к графу и пробыл там до пяти часов утра. Было очень весело. Здесь я первый раз увидел названных […] красавицами трех сестер Кусовых. Воробьев и Рамазанов увеселяли общество своими милыми и забавными плясками. […] Встав с свежею головою […], я был обрадован приходом Ивана Маркевича, […], пошли мы к «Помпее» и наслаждались с полчаса этим гениальным произведением. […] Обедал я у Венециановых […]. Прекрасное семейство! В обществе Ивана Захаровича Постникова мы имели случай помирать со смеху. […] От Венециановых пошел я к Брюллову, застал его одного за чтением р[омана] «Ледяной дом» Лажечникова. Я уселся подле него, он читал вслух. Когда он кончил первую книжку, я поднялся со стула и хотел идти, было уже десять часов, он удержал меня еще на полчаса. Спустя это время, я опять за шапку, он стал удерживать меня и, когда я, объясняя ему, отговаривался усталостью от вчерашнего вечера и опасением не потерять завтрашнего дня, то он напустил на меня всю силу своего красноречия, упрекая меня в страсти к развлечениям, к хождениям по гостям, к танцам. В самых ужасных видах изображал мою леность и любовь к искусству, потерю времени на пустые удовольствия и прочее] [78] ».

В общем, Мокрицкий предпочитал ходить по гостям, а Брюллов заставлял его работать и не собирался хвалить лишь за красивые глаза: «Святая. 2 апреля (1839 г). Воскресенье. Сегодня в девять часов поутру шлет за мной Брюллов. Он встречает меня с насмешливою гримасою и вопросом: «Что, нездоров? Голова болит! Зачем вы не работаете. Долго ли будет торчать здесь ваша работа?» (Надо заметить, что в картине околичность еще сыра, а фигур[ы] не могу писать я без натурщика.) Слова эти были сказаны самым грубым тоном, как будто перед ним стоял самый негодный [человек], что, хотя я попривык к подобным встречам, но каждый раз ошеломит меня такое обращение, вовсе не свойственное человеку с таким умом и таким талантом. Я отвечал ему, что сегодня займусь я дома, мне нужно окончить два рисунка, а завтра придет натурщик, и я начну оканчивать фигуру. «Увидим, — сказал он с сердцем, — если завтра вы не будете прилежно работать, то я выброшу вашу картину из мастерской. Мне не нужно здесь лишних холстов!» После этого я ушел молча».

Из всей компании Брюллова Айвазовский более-менее сходится с композитором Глинкой, с которым не раз музицировал на вечерах у Кукольников. Вечно пьяный Яненко, братья Кукольники, ученик Брюллова, грубоватый, матирюжный Григорий Михайлов… [79] всех этих людей Айвазовский воспринимал как некоторую данность, с которой невозможно ничего поделать, так как их любит Брюллов. Сам же он не собирался дружить с подобной компанией. Впрочем, рядом с Великим Карлом были и другие: его брат — неутомимый труженик Александр Павлович, [80] скульптор Петр Карлович Клодт, [81] композитор Михаил Глинка, певец Аоди… [82]

К Айвазовскому относились с добротой и понятной нежностью, за привычку рассказывать о Крыме называли его в шутку «крымчиком» или «крамчонком». Но это было не обидно, все в Кукольниковой братии рано или поздно обретали прозвища. Сам Нестор звался Клюквенником, а скульптор Яненко — Пьяненко. Несмотря на то что Ованес был здесь чуть ли не младшим, его все любили за незлобивый характер и не склонность капризничать, когда кто-то из друзей просил его сыграть на скрипке и спеть. Мало кто из Кукольниковой братии мог похвастаться столь разнообразными талантами. Часто Айвазовский украшал вечера песнями, аккомпанируя себе на скрипке. Однажды, когда он вот так пел и играл для друзей и гостей братьев Кукольников, ему вдруг начал аккомпанировать на пианино нежданно появившийся на вечере Глинка. Так они наконец-то познакомились и сошлись. Прежде Гайвазовский наблюдал за композитором со стороны, не представляя, как обратить на себя его внимание.

Михаил Иванович знал и любил народную музыку. Во время пребывания в Пятигорске на летнем празднике байрам в каком-то ауле он уже слышал подобные песни, заметив для себя, что в черкесской лезгинке явственно слышатся отзвуки малороссийского казачка, и шуточной малороссийской песни «Кисель», которую он записал в селе под Харьковым. И Гайвазовский и Глинка остались довольными знакомством. Ованес любил музыку Глинки, а тот прежде уже видел картины Гайвазовского, представленные на двух последних выставках в Академии художеств, и читал восторженные отзывы. Кроме того, оба любили Александра Сергеевича Пушкина и еще не до конца оправились после его кончины. Оба хотели рассказать, поделиться воспоминаниями, просто поговорить. Так бывает: общее горе сроднило этих двух талантливых людей. Айвазовский жалел о том, что так и не сыграл и не спел Пушкину песни, которым научился в Крыму. Ведь Пушкину так нравился Крым, эти мелодии могли хотя бы ненадолго вернуть поэта в то время, когда он был моложе и, возможно, счастливее. Глинка вспоминал Пушкина таким, каким он знал его и любил. Встреча была предопределена судьбой и запомнилась обоим.

Позже Михаил Глинка включит мотив лезгинки, услышанной от Гайвазовского, в сцену Ратмира в третьем акте «Руслана и Людмилы».

После знакомства с Глинкой Гайвазовский заметно ожил, он снова подолгу пропадает у Томилова и Суворова-Рымникского, где изучает живопись, читает книги по искусству и все свободное время посвящает копиям с картин старых мастеров. Идея проста — изучить, вжиться, повторить, что называется, один в один. Все равно — пейзаж, портрет, батальную сцену. Удалось — значит, сравнялся, встал на одну ступеньку. Смогли они, смог и я. Его умение, которое профессор Воробьев назовет даром переимчивости, будет поражать соучеников и вызывать священный ужас у людей, понимающих в таком деле, как копирование. Ему будут сулить высот в этой области, обещать завалить заказами, но Айвазовский с той же легкостью как взял в руки кисти, начиная копировать, теперь отложит их. Хватит, этап пройден. Пора переходить к следующему.

В марте 1837 года в Академию художеств на имя президента А. Н. Оленина пришло предписание о причислении И. К. Айвазовского к классу батальной живописи профессора А. И. Зауервейда: «Государь император высочайше повелеть соизволил художника Айвазовского причислить к классу батальной живописи для занятия его под руководством профессора Зауервейда морскою военною живописью и представить ему по сему случаю мастерскую, устроенную подле мастерской художника Пиратского. [83] Сию высочайшую волю я объявляю Вашему высокопревосходительству для надлежащего распоряжения». Подписано: Министр императорского Двора князь Волконский.