Азеф
Шрифт:
Они шли по длинному, узкому, каменному переулку. Еще нельзя было бежать, могли заметить часовые, но они уж почти бежали. В темноте уж видели сереющего своего часового, поставленного Зильбербергом - матроса Босенко. У Босенко от холода ночи и ожидания дрожали челюсти и били зубы.
– Скорей переодевайтесь, берите, - бормотал он, подставляя корзину с платьем. Но Сулятицкий проговорил:
– Нет, нет, надо бежать, может быть уже погоня.
– И втроем, повернув за угол, бросились бежать по направлению к городу. Они вбежали в начинающийся в рассвете севастопольский базар. Торговки уставляли корзины с зеленью, фруктами. Шлялись матросы в белых штанах и рубахах. На бежавших никто не обратил внимания. Миновав базар, они бросились по темному, но уж сереющему переулку.
Звягин и Зильберберг слышали, как спящая Нюшка что то бормочет во сне, на печи. У обоих были в руках револьверы. То тот, то другой выходили к калитке. Наконец первый Звягин услыхал топот ног и, вглядываясь в сереющую темноту, разглядел быстро увеличивающиеся три темные фигуры. Он вбежал в квартиру.
– Николай Иваныч, здесь!
Зильберберг вскочил, бросился к выходу, сжимая револьвер. Но в двери уж один за другим вбегали: - Савинков, Сулятицкий, Босенко.
Зильберберг схватил Савинкова. И как были оба с револьверами, они надолго, крепко обнялись.
– Скорей переодевайтесь, Босенко вас проведет к себе, тут опасно.
– Да што опасно, пусть тут, Николай Иваныч.
– Нет, нет, Петр Карпыч, ты брось, дело надо делать по правильному.
Савинков в торопливости не попадал ногой в штанину поношенной штатской тройки, какие носили севастопольские рабочие.
10
В береговом домике пограничной стражи блестел желтый огонек, закрываемый в ветре кустами. Мимо стражи до шлюпки по воде добрались беглецы. И вот уж крепкими мозолями травил и снова выбирал шкот Босенко. Командир бота, отставной лейтенант флота Никитенко, приложив ладони к глазам, всматривался в темную даль, где прыгали волны бунтующего моря.
Ночь была темна, ни зги. Ветер рвал черный, отчаянный. Меж круглыми, тупыми холмами, обрывающимися к морю рыхлыми скатами, шлюпка по Каче уходила в открытое море.
– Отдай шкоты!
– басом кричал Никитенко. Парус полоскался в темноте ветра, как черный флаг. На шкотах сидел Босенко. Шкот второго паруса на баке держал студент Шишмарев. Савинков, Зильберберг, Сулятицкий сидели на банках. Море было бурно. В темноте далекого горизонта мелькали огни.
– Эскадра, - проговорил Никитенко.
– Для стрельбы, - ответил Босенко.
Но ветер уж налетел, уперся в парус и нес раскачивая шлюпку с Савинковым, Зильбербергом, Сулятицким дальше и дальше в открытое море.
– Куда держим курс?
– На Констанцу.
– А дойдем?
– За это не ручаюсь, - сказал Никитенко.
Волны подбрасывали шлюпку, ударяли с обеих сторон по дну, словно кто-то бил ее мокрыми ладонями. И снова - такой же шлепок, плеск, качанье. И так в темноте - всю ночь.
А когда пришел морской, серый рассвет, обернувшись на север, Савинков увидал едва видневшиеся очертания Яйлы.
Через несколько часов исчезли и они. Шлюпку охватило открытое море. Ветер свежел. Волны перелетали, обдавая солью брызг и пены. Лейтенант Никитенко становился беспокойнее.
– Босенко, говорил он, - видишь дымок? иль мне так кажется?
– Обо всем Никитенко говорил только с матросом. Штатские на море были у него в гостях.
– Дымок, - проговорил Босенко, вглядываясь на север. Никитенко приложил бинокль.
– Шесть человек повернулись на север с чувством их настигающей опасности. Но в бинокль было видно, как уже близившийся миноносец, положив лево руля, прочертил вдруг быструю дугу и стал уходить.
И снова в порыве ветра, когда налетал он вместе с кучей пенистых волн, Никитенко кричал:
– Отдай шкоты!
Босенко травил шкот. В ветре полоскался белый парус. Пассажиры изредка переговаривались.
Во вторую ночь, когда усталый Зильберберг, прислонившись к Савинкову, спал, Никитенко пробормотал:
– Как хотите, до Констанцы не дойти.
– Куда же?
– спросил Сулятицкий.
– Надо по ветру на Сулин.
– А из Сулина куда денемся?
– проговорил Савинков.
– Накроют в Сулине, выдадут.
Шлюпку рвало, метало в стороны. Волны неслись круглыми, пенистыми шарами, прыгавшими друг на друга.
– На Констанцу не поведу - верная гибель, - проговорил Никитенко. Начинается шторм. А из Сулина проберетесь как-нибудь.
И шлюпка запрыгала меж волн по ветру. К вечеру третьего дня показались огни маяков. Осторожно меж мелей плыла шлюпка. Чем ближе чернел берег, быстрей скользила она по ветру. Уже смякли, упали паруса. Босенко с Шишмаревым в темноте подняли весла. Все молчали. Прошуршав по песку, шлюпка привскочила и встала. На чужой, пологий берег выпрыгнули три темных фигуры. Шлюпка, скользнув, скрылась в темноте.
11
В средневековом романтическом Гейдельберге умирал русский революционер Михаил Гоц. Гоц уж не мог даже сидеть в кресле. Он давно лежал, похожий на высохший труп. Светились только глаза, но и они слабели.
– Дорогой мой, дорогой... как я...
– старался подняться Гоц, но Савинков склонился к нему.
– Если б вы знали, как я мучился... "Умирает", - подумал Савинков.
– ...негодовал, ведь вы поехали... не имея права... Было постановление временно прекратить террор... вы знали?
– Я всё равно бы поехал, Михаил Рафаилович. Ведь боевая была в параличе.
– Была, - улыбнулся синими губами Гоц, - теперь она в полном параличе. Ничто не удается. Иван Николаевич выбился из сил. Ни одно дело. Всё проваливается... Максималисты на Аптекарском, взрыв - читали? Бессмысленно... ужасно. Такие отважные смелые люди... Но вы знаете прокламацию нашего центрального комитета, осуждающую этот акт? Не читали?..
– Гоц заволновался, и бессильно откинулся, закрыв глаза.
– Очевидно меня уж считают погребенным, тихо сказал он.
– Я ничего не знал о прокламации. В ней резко, не по товарищески, мы отмежевываемся от максималистов, после их геройского акта, после жертв, смертей...
– Но кто же ее писал?
– К сожалению, Иван Николаевич...
– Азеф??
– Я ничего не понимаю... он наверное устал, неудачи его измучили. Иначе не объясняю, позор...
– Гоц сморщился от внутренней боли и застонал.
Глядя на него Савинков думал о том, что в чужом городе, в чуждой, размеренно текущей жизни, умирает брошенный, забытый, никому уже ненужный товарищ.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
1
Всё смешалось вокруг Азефа. Никто не знал, что глава боевой не спит по ночам. Кто б подумал, что этот каменный человек труслив и способен предаться отчаянью. Азеф боролся с боязнью. Но умная голова, как ни раскладывала карты, как ни разыгрывала робер, - выходило неизбежное разоблаченье. Но Азеф боялся не разоблаченья, а смерти. Чтоб не повесили, как Гапона, не убили, как Татарова. Ночью представляя, что, во главе с неожиданно освобожденным Савинковым, его тащат товарищи убивать, Азеф зажмуривал глаза, тяжело вздыхая громадным животом, под тяжестью которого лежал в постели.