Азиатский аэролит
Шрифт:
Нет, Люче нет.
А в первый раз довел меня проводник сюда — довел и ни шагу дальше, — обратился ко всем профессор. — Просил, просил, не помогает. А затем он начал шаманить. По- шаманил, встал и пророчески произнес: «Идешь, бае, ну иди, иди. Там минешь Дилюшму и попадешь на Хушмо, по нему пройдешь Укогитон и Ухагитту, а там увидишь и ручеек Великого болота. Рад буду, если обойдет тебя стороной беда!»
Профессор задумался. Никто даже не улыбнулся.
На ночь у костра остались караулить Самборский и приемыш тунгуса.
Часа через два зимовье погрузилось в густую темень. Костер то вспыхивал слабым пламенем, то едва теплился. Самборский, который сидел, низко склонив голову на винтовку, встал, осторожно постоял без движения, потом тихо толкнул парня. Тот с готовностью поднял голову и мгновенно вскочил на ноги. Затем оба, неслышно ступая, скрылись в направлении берега.
Река шумела глухо и тревожно.
17 мая в воскресных приложениях, под портретами Регины Марич, было помещено сенсационное сообщение о том, что знаменитая артистка едет отдохнуть на Гавайи и на днях инкогнито покинет Нью-Йорк.
Это, конечно, не помешало репортерам в день отъезда Гины буквально запрудить перрон, с которого отходил экспресс «Нью-Йорк-Сан-Франциско», и сфотографировать со всех сторон мисс Марич, ее спутника мистера Сорокина, комфортабельное купе с шелковыми обоями, ванную комнату, теннисный зал, библиотеку, будуар и специально заказанный в вагоне-ресторане столик напротив огромного блестящего окна. А некоторые даже сфотографировали джаз-банд, собиравшийся развлекать мисс Марич в пути любимыми фокстротами.
Сорокину все время казалось, что это галлюцинация. Он с ужасом оглядывался вокруг. Но нет! Вокруг действительность, прекрасная действительность; поезд мчится вперед, покрывая в час сотню километров. В ресторане ежедневно ждут его вкусные завтраки, обеды и ужины, гремит джаз, а лакеи втрое сгибают туловища — угодливо ожидая распоряжений.
Сорокин часами простаивал у зеркала, разглядывая свой прекрасный костюм, расчесывал реденькую бородку, строго хмурил брови, принимая разнообразные позы. В конце концов, пришел к мысли, что смело может очаровать любую красавицу.
На другой день Гина вошла в ресторан в шелковом голубом платье, с пышной прической — стройная и соблазнительная. Джаз — грянул тривиальный марш. Все посетители ресторана заинтересованно повернули головы. И Сорокин, сияя, гордясь тем, что может стоять рядом с такой красивой женщиной, говорить с ней, поспешил пододвинуть стул и прильнул к руке долгим поцелуем.
Гина уселась, закинула ногу на ногу, небрежно посмотрела на присутствующих. Сорокин оскалил зубы, всем корпусом хвастливо перегнулся к ней.
Я уверен, что мисс Марич сегодня положит конец моим мучениям, — начал он, — и объявит свой сюрприз.
Вы не ошиблись, мистер, как раз сегодня, точнее сейчас, я раскрою его.
Понизив голос, Гина низко наклонилась к Сорокину и быстро произнесла какую-то фразу, от которой тот резко откинулся назад.
Вы шутите?! — прошептал он, выпучив глаза.
Нет.
Не верю, не может быть! Вы шутите, это невозможно!
Гина удивленно посмотрела на него и почти в полный
голос, намеренно громко, чтобы все услышали, бросила:
Вы просто трус. Но слышите, Сорокин, — я так хочу! Слышите? Я все же не ожидала, что вы такой трус. Удивительно.
Джаз заиграл «Джо и Кэт». Весело, будто ничего не случилось, Гина начала напевать мотив, отбивая такт ногой, а потом беззаботно спросила:
Потанцуем? — и, не дожидаясь ответа, встала со стула.
Покраснев, сам не свой, Сорокин поднялся и неуклюже взял ее за талию. Но никак не смог попасть в такт и в конце концов наступил ей на ногу. Гина капризно и громко воскликнула:
Ай, увалень!
В ресторане эту фразу услышали, засмеялись. Сорокин растерянно и глуповато улыбнулся.
* * *
Сан-Франциско ласкала горячая субтропическая весна. В ослепительных лучах солнца нежился город, украшенный роскошными парками и пальмовыми бульварами. С океана долетало бархатное соленое дыхание.
Порт, заполненный до отказа океанскими пароходами- великанами, пестрел клетчатыми разноцветными флагами всех наций. Воздух полнился ревом сигнальных сирен, лязгом и грохотом кранов, людским гомоном и выкриками.
Сорокин беспомощно оглядывал шумную пристань, безжалостно теребя бородку. Сердце его щемила невыразимая боль. Вот уж попал, так попал! И надо было такой глупой мысли прийти ей в голову. И что теперь? Вот тебе и путешествие на Гавайи. Вот тебе и беззаботная жизнь в чудесном Гонолулу. И как незаметно все случилось! Ну разве мог он такое ожидать?
Настырная боль еще сильнее сжала сердце Сорокина. Мечты испуганно метнулись прочь. Факт, не лежать ему на бархатном прекрасном пляже в Вайкики, рядом с красивыми, элегантными женщинами, и тихий океанский прибой не будет нежить его тело! А главное, что запоет Эрге, когда увидит свою Гину? Ух! (У Сорокина похолодело под мышками). Убьет, уничтожит!
Сорокин едва не упал в обморок, когда Гина в ресторане спокойно преподнесла чертову новость о том, что в Гонолулу ехать передумала и намерена отправиться из Сан- Франциско к Эрге, на Алеутские острова.
Трудно представить, никак невозможно, это же… и главное, спасения нет! Ну что ему остается делать? Он хорошо знает Регину Марич, ее упрямство, и вообще — как он смеет перечить, денег же у него ни цента! Ох-хо-хо. Вот угодил, так угодил.
Сорокин перестал теребить бородку — поправил шляпу, встряхнулся и еще раз посмотрел на гавань. Сто чертей его матери — надо все же искать капитана «Атлантиды». Тысячу ему болячек в печень!
Сорокин тронулся с места и направился вдоль гавани, минуя пакгаузы, в бухту, где стояли на якоре шхуны.
Через полчаса, обливаясь потом и проклиная в душе все на свете, начиная с палящего солнца и кончая днем своего рождения, он увидел наконец на рейде, среди леса мачт и парусов, голубую «Атлантиду». Шхуна лениво покачивалась на синей, спокойной поверхности океана.
Взял лодку. Подплыл к «Атлантиде». В сотне метров поднялся на ноги, крикнул, составив рупором ладони, вахтенному: