Чтение онлайн

— Ещё и грозят, государь, — заметил тайный советник Пётр Андреевич Толстой. — Дескать, русский император в договоре с Тахмасибом обязался стоять за него против всех его врагов, а значит, и против турок; из сего следует, что вечный мир между Россией и Турцией нарушен…

— Словом, господа, восточные дела ныне первостепенны, и решение их требует смелого ума и крепкой силы, а сила, как вам известно, опирается на казну, которая за годы долгой войны со шведами иссякла. Тебе, Артемий Петрович, придётся брать на себя большую часть расходов на содержание войск в провинциях и Каспийской флотилии. — Пётр со строгостью посмотрел па Волынского.

— Государь, помилуй, да где ж мне взять столько средств?! Это же понадобятся миллионы! — Волынский покраснел от волнения.

— Найдёшь, раз такая потребность есть! Я ведь тебя, Артемий, не по родству послал в Астрахань, а по уму. Показался ты мне человеком сообразительным. Право сказать, о своём выборе я не жалею, хотя и подталкивать всё время тебя приходится. Попомни раз и навсегда, губернатор, что у тебя самый богатый край России. Разве что Демидов может с тобой поспорить железом. А у тебя — красная рыба, табуны калмыцких коней, скот, ковры на любой вкус. Заставляй подданных трудиться денно и нощно на благо России.

— Стараюсь, государь, все силы отдаю Отечеству.

— Ну и не хнычь по пустякам. Зиму с Матюшкиным проведёте в Санкт-Петербурге, весной отправитесь восвояси. Снабжу вас инструкцией.

О многом говорили в тот день у Петра астраханские гости и, выйдя из царского кабинета, отправились в ассамблею. Очутившись среди вельмож и сановников, Волынский быстро отыскал своё место среди генераладъютантов. Здесь повстречал старого друга и ближайшего родственника, камергера Нарышкина. Тот заключил Артемия в объятия:

— Сашенька-то как, жива ли, здорова?

— Жива… Вторым беременна… Поклон тебе сердечный шлёт.

— Ну так что ж ты, Артемий, с дороги не ко мне?1

— Спешил шибко, боялся опоздать к Рождеству, да и государь торопил — дела наиважнейшие. Сашенька недельки через две приедет: до лета здесь и в Москве пробудет. Там и рожать собирается.

— Эка вы какие оборотистые, не успели одну нам родить, уже другую или другого ждёте! — Нарышкин обернулся, не слышит ли кто их столь прозаического разговора, и, придвинувшись ближе, почти на ухо прошептал: — А тут такие события назревают, но пока ни-ни, ни слова не могу сказать, иначе государь голову; снимет.

— Ну и молчи, Христос с тобой, а то впрямь голову потеряешь. Ты мне лучше покажи, дорогой шурин, Измаил-бека персидского, говорят, он здесь, на балу.

Мгновенно наступившая тишина заставила Волынского и Нарышкина прекратить беседу и посмотреть на парадную лестницу, по которой, окружённая светскими дамами и пажами, спускалась царица Екатерина. Пухлая и румяная, в платье, украшенном драгоценностями и расширенном в бёдрах фижмами, выглядела она молодо, о чём говорили и её озорно сверкающие глаза. Волынский почувствовал глубочайший прилив нежности, увидев царицу. Вспомнил царский корабль у пристани, поездку в Учуги, званый вечер в своём доме. О Боже, там она была самой обычной женщиной, а здесь… Забыв об этикете и не думая, что скажут о нём в петербургском свете, он прошёл через всю залу а почтительно склонился, сделав реверанс.

— Матушка-государыня, прими мои верноподданнические чувства. Я не смог удержаться, увидев тебя а столь сиятельном блеске!

— Ах, Артемий, это, оказывается, ты! — Екатерина улыбнулась и подала руку. Он прильнул к руке, ткнувшись губами в холодный, осыпанный бриллиантами браслет, и отступил.

Знатная столичная публика не осудила наглого льстеца. Напротив, следуя его примеру, к ногам царицы бросились и другие вельможи, выражая свою преданность к любовь. Камергер Нарышкин, едва Волынский отошёл, сказал ему с улыбкой:

— Ну, брат мой, ты делаешь блестящий успех. Теперь её камер-юнкеры Монс и Балк с ума сойдут от ревности. Берегись их…

— Это кого — вот этих щенков, которые шлейф её платья несут? Скажу тебе, дорогой камергер, не таясь: придёт мой час — я этих немецких холуёв отгоню от царского двора вёрст за тысячу. Толку от них… Что Монс, что Мопс — какая разница!

— Ну-ну, Артемий, осторожнее, государь о них думает иначе…

Несколько рождественских балов с постоянным присутствием на них астраханского губернатора породили о Волынском слухи не только как об искусном льстеце, но и галантной кавалере, пользующимся успехом у столичных дам. Даже Нарышкин поддразнивал Вонынского: оттого, мол, не идёшь жить ко мне, что в гостинице свободнее принимать гостей, тонко намекая на интимные встречи со столичными красавицами. Занимался ли губернатор дамами — об этом не мор сказать даже гостиничный лакей, но то, что спал Волынский иной раз до обеда и дольше, это точно. А после полудня, откушав в ресторации, а иногда прямо в постели, ехал в санках по набережной в коллегию к Андрею Ивановичу Остерману — вице-президенту Коллегии иностранных дел, недавно принявшему эту должность. После полудня сюда заезжая и управители Тайной канцелярией Пётр Андреевич Толстой. Сводила их не только личная привязанность друг к другу, но и возникшие обстоятельства в связи с обострением обстановки в Персии и на Кавказе. Толстой знал Турцию не со стороны: двенадцать лет служил посланником в Константинополе. Служил с предельной честностью — ни разу не посрамил государя и Отечество, и за упрямство своё перед турецким султаном дважды сидел в Семибашенном замке. Пётр Андреевич, хорошо зная нравы турок, сказывал молодому посланнику в Турции Ивану Неплюеву, как себя вести в той или иной ситуации. Всё это лето рейс-эфенди, по подсказке султана Ахмета, нажимал на Неплюева, грозя войной, и русский посланник с достоинством отбивал его «атаки» и переходил в наступление.

В начале февраля тайная служба доставила из Константинополя послание Неплюева о том, что его посетил переводчик и сказал: «Объявляется русским война, и Неплюев должен или возвратиться немедленно в Россию, или быть при визире в походе, или жить в Константинополе простым человеком, сложив с себя обязанности посла, ибо Турция более не считает тебя министром…» Неплюев принял решение возвратиться в Россию, послал слугу немедленно за паспортом, но паспорт ему не дали… Как быть? Сложившиеся обстоятельства заставили задуматься Петра, и он заставил усердно думать своих сановников. В беседах выражались мнения, может, отозвать Неплюева, но Толстой настаивал на своём: «Надо знать турок… Войны они начинают не с таких апломбов…» Собирались — судили, рядили и ждали, что будет дальше. А дальше шли дни и недели, но никаких военных действий Турция против России не принимала.

Между тем время стремилось к весне, и наступила пора плыть в Персию — ратифицировать договор. Консул Аврамов давно уже был в Санкт-Петербурге по вызову государя и дожидался, когда лёд на Волге тронется. А император уже подыскал подходящего избранника, кому к Тахмасибу с договором ехать: им стал унтер-лейтенант Преображенского полка князи Борис Мещерский. Узнав об этом, Волынский тотчас решил действовать: пригласил в ресторацию на ужин своего доброго друга Фёдора Соймонова, кому корабли в Мерсию вести, а с ним и князя Мещерского. Подготовил загодя послание для Тахмасиба, о котором государь знать не знал, а в послании написал, между приветствиями и пожеланиями, о том, что на содержание в персидских провинциях русских войск Тахмасиб обязан выдать из шахской казны приличную сумму золотом и передать посланнику — русскому князю Мещерскому. Посланник, получив золото, закупит в России необходимый провиант и направит его кораблями в Решт. Волынский передал послание князю, попросив выполнить поручение, а заодно наставительно посоветовал:

— Ты там с ними особенно не церемонься. С Тахмасибом держись на равных. Станет отказывать в золоте — постращай его. Скажи, что голодное русское войско не сможет защищать, как надобно, персидские пределы.

Через несколько дней посольство выехало с сильной охраной казаков в Астрахань, чтобы пересесть на корабль и плыть к персидским берегам.

Туркмены, между тем, обустраивались в южно-русской степи. Прибыв туда одним потоком и поселившись в одном огромном ауле, вскоре вновь разделились на четыре села. Берек-хан со своим племенем остался в Арзгире, другие скотоводы откочевали и расселились по берегам Калауса, Ургули и Маныча, в двух-трёх фарсахах друг от друга. Скот тех и других пасся тоже рядом. Иногда отары смешивались. Хлопот у чабанов прибавилось, приходилось осматривать каждую овцу и проверять на ней тамгу [6] . Чабаны бранили друг друга, случались и драки. Если дело доходило до крови, обидчики ехали в Арзгир к Берек-хану. Тот мудро и с присущим ему юморком мирил чабанов, угощал их и отправлял восвояси.

Берек-хан в первый же год пребывания на новом месте построил глинобитный дом из нескольких комнат, покрыл его камышом, огородил высоким глиняным дувалом, посадил фруктовые деревья, около дома в саду соорудил огромную деревянную тахту. Возле тахты постоянно курился дымком большой русский самовар, тут же громоздились стопками пиалы и деревянные чашки — кясы. Чуть поодаль, у дувала, сушились котлы всех размеров.

К Берек-хану ехали со всех сторон, и не только туркмены, но и чужаки. Он знал все новости, понимал толк в торговых делах и приговаривал: «Потерпим ещё один год, а потом повезём свои товары на астраханский базар!» Приходилось туркменам терпеть, ибо ограбил их астраханский губернатор, как говорится, до нитки. Нужда и терпение заставляли туркмен трудиться проворно. В кибитках стучали ковроткацкие станки, гремели ручные мельницы, старухи валяли кошмы, остригали на загороженных площадках «снимали шубу» с овец, мыли её в родниковой воде, сушили, расчёсывали и бережно складывали в огромные мешки — чувалы. Молодые джигиты поднимались с тахты Берек— хана только тогда, когда наступало время сна или какой-нибудь чабан вдруг поднимал тревогу: на отару напали волки! Тогда джигиты, словно кошки, прыгали на коней и неслись к оврагам, размахивая камчами. Увидев серых хищников, палили по ним из самодельных ружей и казённых фузей, за которые Берек-хан отвечал головой перед русским командованием. Поручик Кудрявцев за использование во внеурочное время боевых фузей брал с Берек-хана мзду, обыкновенно овечками.