Азиаты
Шрифт:
— Если это не так, — продолжал мулла, — то мы должны тебя назвать изменником русского государства, потому что ты подданный России!
— Вах, мулла, не говори так громко, — взмолился Берек-хан. — Такие слова хуже дурной болезни. Пусть мой сын будет одержимым, но только не изменником, а одержим он детской болезнью, потому что дрожит перед губернатором Волынским. Вот истина его болезни!
— Постыдись, отец! — гневно возразил Арслан. — Если ты меня считаешь трусом, то кто же все вы, ползающие на коленях перед Нефёдом Кудрявцевым? Он меньше Волынского, но нагоняет на вас такой страх, что вы начинаете лизать ему сапоги! Не ты ли, мулла, когда Нефёд в твоей кибитке снял сапоги, заставил свою жену почистить их до блеска?! А теперь ты мне о слабости моего духа говоришь! Я ушёл с калмыками, ибо не хотел стать забавой для Волынского. Разве вы не знаете, что он натравил собак на своего же русского купца за то, что тот сказал два-три плохих слова о его жене? Моя же вина перед Волынским намного больше: я полгода каждую ночь спал с его второй женой, и она хотела бежать со мной сюда, в Арзгир, но я не взял её… Я побоялся не Волынского, а тебя, отец! Я побоялся, что ты не возьмёшь в нашу юрту русскую женщину, да ещё жену губернатора!
— Упаси меня, Аллах, чур не меня, — залепетал Тахир-мулла. — Если это так, то твой сын — сатана…
— Да, это так, — согласился Берек-хан. — Есть в нём что-то такое… Давайте скажем ему, уважаемые, спасибо, что не привёз губернаторскую жену в Арзгир. Тогда бы не одному Арслану пришлось бежать в Крым, но и всем нам… Я думаю, уважаемые, самое лучшее лечение для моего сына — это свадьба и объятия молодой девушки. Он станет мужем, отцом семейства, и тогда дух его окрепнет настолько, что он сможет устоять не только перед губернаторшей, но и перед самой царицей. Давайте оставим разговор о болезни, будем готовиться к свадьбе…
Начались хлопоты. Джигиты поехали в отары, к чабанам, пригнали в Арзгир не меньше сотни овец. Берек-хан, но обычаю, роздал всем родственникам невесты по одной овце, по мешочку с орехами и по ящику конфет и печенья, которые он купил ещё на Святом Кресте у маркитантки и привёз на верблюдах в Арзгир. Знал, что настанет день женитьбы сына. За день до свадьбы всё было готово к тою [13] : слеплены из глины печи — тамдыры для выпечки чурека, поставлены на треножники огромные котлы для шурпы и плова, привезён камыш для топки. Жених примеривал новую атласную рубаху, подвязывал кушак, надевал папаху и сапоги. А в другом конце аула наряжали невесту — Наргуль. Подруги подгоняли свадебное платье, смеялись и пугали женихом — всё-таки ханский сын, да ещё в Крыму побывал и с самой губернаторской женой знался. Наргуль, щупленькая девочка с едва наметившимися грудками, вела себя степенно, как взрослая, и тем ещё больше вызывала смех и веселье. Мать невесты покрикивала на подруг дочери, называла бесстыдницами, но делала это без всякой злости, а по обычаю. И по обычаю, едва разошлись подружки, завела заунывную песенку «Айдым»:
13
Той — праздник, пиршество.
— Ой, доченька, кровинка моя, уходишь от нас навсегда в чужой аул…
Нияз-бек сразу же одёрнул жену:
— В какой такой чужой аул?! В своём же ауле в будут жить молодые, думай, о чём говоришь!
Жена только рукой отмахнулась и продолжала:
В чужом ауле злые собаки будут кусать тебя, дитя моё. В чужом ауле лошади залягают тебя, дитя моё. В чужом ауле коровы забодают тебя, дитя моё. Не смотри, дочь моя, в колодец, чтобы тебе не стало дурно — Закружится голова — упадёшь в колодец…— Вот глупая женщина! — не на шутку рассердился Нияз-бек. — Твою дочь все собаки в ауле знают — ни одна не тронет, а колодцев совсем в ауле нет, и падать не в чего! Речка у нас в ауле рядом с кибитками течёт, о ней пой, глупая женщина!
— Отвяжись, не жужжи, как муха! — отмахнулась жена, гладя по голове Наргуль. — Не слушай его доченька, я пою так, как прабабка твоя и бабка пели…
Всю ночь промучалась Наргуль, не на минуту не уснула, а утром по Арзгиру разнёсся звон колокольцев: гелналджи [14] на верблюдах поехали к юрте невеста. Подруги Наргуль и другие родственницы словно из-под земли появились, оцепили юрту, чтобы не подпустить, как велит обычай, женщин, посланных женихом за невестой. Вскоре приехавшие осадили верблюдов, слезли с них и пошли толпой к кибитке. Сунулись в двери, но налетели на них подружки невесты — и завязалась весёлая борьба со смехом и выкриками «Платите выкуп!»
14
Гелналджи — женский свадебный поезд.
Выскочила мать невесты, закричала:
— Ах, чтоб вас всех проглотил аждарха [15] , убирайтесь отсюда, не мешайте дочке моей ехать к своему суженому!
Разбежались с весёлым смехом подружки. Вошли в юрту гелналджи, взяли Наргуль под руки, повели к первому верблюду и усадили в кеджебе [16] . Тронулся караван обратно, к ханским юртам, где поджидал невесту Арслан. Поджидал и думал сокрушённо: «Она совсем мала, как кусочек лепёшки, что буду с ней делать?!» Вот и сватьи приехали, родственницы Арслана, степенно двинулись к невесте, чтобы принять её и ввести в юрту. Со всех сторон посыпались на её голову конфеты, печенье. Но опять помеха: несколько джигитов, почти мальчики, закрыли изнутри дверь в юрту, не пускают, требуют вознаграждения. Дали каждому по платку, выгнали из юрты, ввели Наргуль. Бабка ей сказала строго:
15
Аждарха — сказочное чудовище.
16
Кеджебе — род паланкина, крытые носилки.
— Сиди и молчи…
Уселась она, накрытая халатами, и только слышала, как на дворе шумели игрища. Состязались в скачках всадники, боролись пальваны… Звенела музыка и пел бахши [17] . Но вот тихонько пополз в сторону коврик— килим, который занавешивал вход в кибитку, и вошли один за другим несколько аксакалов, а с ними Тахир-мулла. Пошептались между собой старики, пригласили в юрту двух судей. Те, склонив головы, прочитали молитву — олсопы, давая невесте наставления, как жить с мужем, вести хозяйство… Тахир-мулла, когда судьи отошли, дотронулся пальцами до чашки, в которой была «брачная вода», накрытая платком и узелком с монетами, и стал читать молитву — абуль-бешер. И пока проходил ритуал, на дворе у входа сидела с большими ножницами, которыми стригут овец, тётка Арслана, лязгая ими и угрожающе приговаривая:
17
Бахши — музыкант и певец-сказитель.
— Подите прочь, злодеи… Не пущу ни одного, всех порежу на части! — Так она отгоняла злых духов, которые могли во время свершения обряда навести порчу на невесту.
Тахир-мулла окончил молитву, прокричал «Вакырр!», сунул узелок с монетами под полу халата в повёл невесту, сопровождаемую многочисленными родственниками и аксакалами к жениху.
Арслан видел, как медленно приближалась она, меньше других на целую голову, и отчаянно вздыхал. Тётка его в это время, стоя с ним рядом, строго нашёптывала:
— В белое жену не одевай, синий цвет тоже не разрешай носить. Знай: белый цвет носят только старухи, а синий — траурный…
— Вах, тётя, разве я без тебя не знаю! — отмахнулся Арслан и смолк. Ввели Наргуль, закутанную всю о ног до головы. Джигиты, по обычаю, сунули ему в руку плеть: «Не будет слушаться — поучишь уму-разуму!» Принял он кнут, не зная, куда его деть, а тут и самого свалили, понесли и положили к ногам Наргуль, Арслан опять услышал голос тётки:
— Прикажи, чтобы сняла с тебя сапоги!
Арслан вытянул ногу, тихонько толкнул носком Наргуль. Задрожали у неё руки, никак не могут взяться за носок сапога… Но, слава Аллаху, все удалились и Арслан произнёс с усмешкой:
— Жена называется. Не успела от материнской сиськи оторваться, уже мужа захотела. Ну-ка убери свои руки. — Привычным движением он снял сапог, но тут же услышал за войлочной стенкой юрты осуждающие голоса. Джигиты подсматривали за ними в просверлённые дырочки.
— Ну-ка вы, вон оттуда! — прокричал со злостью Арслан. — Узнаю кто там стоит — распишу спину плёткой!
Выругавшись, Арслан снял второй сапог, лёг на ковёр, сунул под голову подушку и в отчаянии закрыл глаза, притворился, что спит.
Наргуль начала всхлипывать. Арслан вновь обозлился:
— Сними с себя свои тряпки, пока не задохнулась совсем! Подсунули мне ребёнка — теперь возись с его соплями!
Не глядя в её сторону, он слышал, как она разделась, оставшись в одном платье и чувяках, и села в его изголовье. Наступило гнетущее молчание. Арслан не хотел разговаривать с малюткой-женой, а она не знала о чём говорить с разъярённым мужем. И наконец, когда молчать стало невмоготу, Наргуль робко спросила: