Чтение онлайн

Она бродила по Чайна-тауну, разглядывая бело-синий фарфор, веера, шкатулки, золотистых уток, жарящихся на вертелах. Купила кусок за шесть долларов. Оказалось безумно вкусно.

Потом неожиданно села в «Кейбл-Кар» и, заплатив два доллара, поехала куда-то вверх по улочке, обсаженной гортензиями.

Она вышла где-то далеко, среди маленьких особняков в викторианском стиле. Вывески объявляли, что она находится в квартале Кастро. «Кастро-шуз», «Кастро-фуд». На крылечках особняков загорали педерасты — крепкие мужики в черных майках с узкими бретельками, в джинсах. Неожиданно вышла на улицу, по центру которой тянулся ряд огромных пальм, похожих на гигантские ананасы. «Деларосса», — прочитала название. Потом пила душистый и очень крепкий кофе на улице Элизабет, потом разглядывала изделия из стекла в витрине маленького магазина: ангелы, сердца, птицы…

Цены, наверное, для здешних мест невысокие, но не для нее. Итак, уже истрачено восемь долларов и два на обратную дорогу, итого десять. Почему десять? А кредитные карты? Значит, решила стать воровкой? Ну хорошо, в конце концов, есть счет 1861939 на имя Ирэн Синьоре, Сашин счет, если будет нужно, можно попробовать, а пока… Она толкнула стеклянную дверь лавочки, звякнул колокольчик. Выбрала самое дешевое — синюю птичку с красным хохолком и клювом. На память о квартале Кастро, об этом прохладном летнем вечере, о тумане, стоящем над океаном, вот за тем далеким парком, о своем одиночестве.

В отель идти не хотелось, там ощетинившаяся Наталья, зажатые, неулыбающиеся коллеги. А здесь праздник. Увидела название «Везувий» и окно-витраж в стиле модерн, лилии, водоросли… В кафе пахло камфарой и еще чем-то сильным и сладковатым.

Здесь явно сидели «свои». Смех, оклики, широкополые черные шляпы, высокие стаканы, сизый сладкий дым.

Ирина села за единственно свободный столик возле двери, у окна. Заказала апельсиновый сок.

В витраже был маленький кусочек простого стекла, и она забавлялась, наблюдая, как прохожие из зеленых превращаются в голубых, потом в коричневых, потом в нормальных.

Прохожие были белыми, желтыми, черными, молодыми, старыми, — всякими.

В коричневом секторе появился высокий человек в светлой рубашке, в джинсах. Дошел до голубого сектора и остановился. Ирина узнала руководителя группы Глеба Владимировича. Он стоял, постукивая газетой по колену. Подошла стройная женщина. Ирина, опрокинув стакан, наклонилась к прозрачному кусочку стекла. Это была Наталья.

Они о чем-то быстро и деловито говорили, Наталья отбрасывала все время со лба челку, как всегда в минуты волнения. Глеб Владимирович отвечал недовольно. Потом Наталья пожала раздраженно плечами, и они разошлись в разные стороны, как незнакомые. Но ведь они и были таковыми, они играли таковых. Ирина даже не поблагодарила официанта, вытершего пролитый сок. Сидела, откинувшись на спинку стула.

Вдруг оказалась снова в центре, на улице Колумбус, в кафе, где допотопный музыкальный автомат выдавал арии из знаменитых итальянских опер в исполнении великих певцов начала века. Это был стиль кафе под названием «Травиата».

Ирина пила какой-то темный напиток, отдающий кофе и мятой. За стойкой у старинной кофеварки хозяйничала плотная темноволосая женщина.

Ирина подошла к стойке.

— Хау мач?

— Мадам, я говорю по-русски, — ответила женщина с армянским акцентом.

Через десять минут они сидели в маленькой задней комнатке, и Гаянэ разогревала на двухконфорочной плите долму и тоненькие блинчики с мясом.

— Я всегда узнаю советских туристов. Не обижайтесь, вы одеты хорошо. Но вот эту затравленность видно сразу.

Она говорила обо всем сразу, а печальные глаза смотрели вопрошающе: что с тобой случилось?

— Не обращайте внимания, я все время что-то роняю. Плохо работает правая рука. Это после дэмэдж. Наверное, микроинсульт. Не знаю, мне некогда поинтересоваться. У меня дочь, сын и куча внуков-негодяев. Сейчас они прибегут есть. Нет-нет, не волнуйтесь, хватит всем. Вас поселили в хорошем отеле, простите, но это немного странно. Обычно русских селят в Кастро. Вы были? Прелестный район. У меня будет просьба, пустяковая, маленький презент подруге детства, не знаю что, завтра бы я купила что-нибудь стоящее. Что нужно? Чего нет? Я знаю, тайсы — проблема, вы их называете колготки. Можно передать с вами колготки? Можно? Ну вот и прекрасно.

Она выдвинула какой-то ящик и вытащила несколько пакетов.

— Пожалуйста, одни для вас. Ваш размер, я думаю, три. Это немецкие, фирмы Элбео, отличное качество. Черные — это ничего? Выберите себе с рисунком. Там есть. Вы симпатичная. Я понимаю в людях. Много повидала, и потом — это армянская черта понимать в людях. Я сразу полюбила мою дотер ин до[16]. И оказалась права. Во время дэмэджа…

— Простите, а что это такое — дэмэдж?

— Вы не знаете?! Это землетрясение. Семнадцатого октября в пять тридцать. Вы себе не представляете, что творилось. Вот я одна могу вам рассказать свой экспериенс[17]… Сижу на улице, боюсь зайти в дом, свету не было, уже пять тридцать, начало темнеть.

Во-первых, машину мою бросало. Я ехала, чтобы открыть и впустить служащих в пять тридцать вечера. Иветт, моя дочь, была на стадионе, пятьдесят тысяч народу. Дети, мои внуки, двое маленьких пришли из школы. Мать работает в Окленде, там, где провалился мост. Старший сын в университете. Должен тоже прийти туда. И вот сижу я, только в одиннадцать часов был телефонный звонок. Иветт думала не обо мне, не о своем сыне, а о маленьких. Жена моего сына… Она туда поехала, дверь открыта настежь, плакатик: «Мы у соседей».

Но я сижу одна и думаю: «Боже мой! Это там двое маленьких, ведь старших нету».

— А люди на улице?

— На улице! Весь народ в ужасе. Люди на улице, потому что не знают… дома упадут. У нас здорово было все организовано: и полиция, и пожарные, что-то потрясающее. Воровства не было, потому что полиция вся была на улице, все было очень культурно.

Район Марина весь провалился. Самый большой дэмэдж. Это было там. Это что-то страшное. Погибло только двадцать шесть человек. Много инсультов, инфарктов… На мосту самый страх. И вот моя дотер ин ло, которая была в госпитале, вот она была герой. У нее дети. Она работает радиологом. Как раз она закончила свою работу, и вместо того чтобы бежать из этого госпиталя, она должна была отключить все эти машины от больной и ее положить обратно в комнату и передать другим. И тогда поехать. Но не могла проехать по мосту. Ехала кругом, потому что мост начал рушиться.

Мы не знали, где она и что она. Она очень подошла к нашей семье. У нас особенная семья.

Мой отец сидел с Анастасом Микояном на одной парте. Потом куда, чего, абсолютно в разные стороны. И когда Микоян приехал сюда в первый раз, его встретили, его приласкали. Отец из Китая во Францию, из Франции в Америку. Он был дашнак. А Микоян — коммунист. Отец не захотел с ним встретиться. Я говорю: «Папа, это же история». — «Дашнаком родился, дашнаком умру». Ненавидел его.

Приехал его сын. Станфорд-университет его пригласил. Мы его пригласили тоже. Я осмелилась сказать ему, что мой отец не мог видеть его отца.

У армян нету шанса. Вы знаете, Армения нужна русским без армян. Армян мало. Ты мал, вечно гоним, и вечно тебя будут бить по башке. Перестройка. Но армянам ничего не будет. Армяне должны быть под каким-то мандатом или под каким-то правительством. Не рыпаться. Даже при Екатерине Великой наши церкви и школы закрывали и не давали говорить на армянском языке. Барон Дашков очень хорошо относился к армянам, он был наместник государя. Когда Ленин отдал Карс и Эрзерум, тогда мои родители очень завяли, очень, было им тяжело. Сталин начал отдавать Карабах и Нахичевань. Что осталось от Армении? Это ж была Армения. У Армении никакого шанса нету. Первые, кто их задавят и перережут, — это персы и турки. Армяне здесь очень, очень богатые. И могли бы здорово помочь. Евреям же отсюда помогают. Ведь Израиль на что существует? Из Америки. Что такое свобода? Что с ней делать?