Багатур
Шрифт:
— Понятно, — поджал губы Александр. — А если хан прикажет убивать князей и их подданных, ты исполнишь приказ…
— А мне наплевать, — медленно проговорил Олег, — и на князей, и на их подданных.
— А мне — нет! — заявил Пончик и поднялся, глухо проговорив: — Я твоя собственность, твой богол… Отпусти меня, пожалуйста. Я знаю, где достать коня и как незаметно скрыться. Пойду к князю рязанскому… Воин из меня никакой, так хоть лекарем пристроюсь, — он усмехнулся. — Буду ковать победу… Пусть мы и не разобьём врага, но наше дело правое. Угу… Только не обижайся, Олег. Ты сделал свой выбор, я — свой. Моё место на стенах Рязани. Отпустишь?
— Иди, куда хочешь, — холодно сказал Сухов и гаркнул: — Убирайся! И чтоб я тебя больше не видел!
Александр вжал голову в плечи, просеменил к выходу. Согнулся под низким косяком, обронил: «Прощай…» — и ушёл, аккуратно прикрыв дверь. Ворвавшийся воздух холодил ноги, но голова Олегова продолжала пылать.
Посидев немного, он поболтал бочонок с архи — есть ещё маленько. Налил полчашки и выпил, не сводя глаз с тухнувшего огня в печи. Дрова прогорели, и лишь отдельные уголечки дотлевали красным. Вот погас последний. В волоковом оконце [98] синели сумерки.
98
Окошко для выхода дыма.
Олег с силой запустил чашкой в стену. Он остался один.
Глава 10,
в которой Пончик пробирается к своим
Сделай Пончик попытку скрытно покинуть монгольский стан, ничего бы у него не вышло — ночные стражники-кебтеуты бдили рьяно. И хитроумный протоспафарий (а придворная жизнь кого хочешь приучит к изворотливости) решил использовать стратегию настолько же простую, насколько и нахальную, — он ушёл открыто, не таясь. Спокойно взял за оброть старенького мерина и повёл за собой.
Из темноты наехал страж, закутанный в длиннополую шубу. Пончик показал ему деревянную пайцзу, [99] кебтеут равнодушно кивнул, пропуская богола, — мало ли куда того хозяин послал. Может, за дровишками в ближайший лесок?
Спотыкаясь и путаясь в полёгшей траве, Александр покинул становище, далеко обходя костры и рыжих монгольских волкодавов, привязанных у юрт.
Слабый ветер дул с запада, относя прочь запахи кизячного дыма, испарения огромного скопища людей и животных, горьковатый дух полыни, увядшей, но всё ещё щекочущей ноздри.
99
Пайцза — верительная пластинка, овальная, круглая или продолговатая, металлическая или деревянная, служащая наполовину пропуском, наполовину паспортом. Имевший пайцзу пользовался содействием владей, получая от них продовольствие и фураж. Темник и тысячник получали золотую пайцзу с изображением лежащего тигра и вставленными рубинами (от одного до трёх), сотник — серебряную, десятник — бронзовую. А вот текст на пайцзах был один и тот же: «Силою Вечного Неба имя хана да будет свято; кто не поверит — должен быть убит».
Только звуки продолжали доноситься сквозь порывы ветра — ржание, мычание, крики людей и верблюдов, лязг, заунывные звуки хуров, [100] топот, шорохи, гомон, бряканье, звяканье, стуки, трески… Разнообразные шумы сливались в глухой гул, будто чудовище-исполин ворочалось во тьме, устраиваясь поудобнее.
Пончик тоскливо вздохнул. Ему очень не хотелось покидать монгольское войско. Да, там он был бесправным рабом, но его хоть кормили. Пусть объедками, но кормили же. И поспать можно было в тепле. А теперь как?
100
Хур — струнный смычковый музыкальный инструмент.
У него есть конь, вернее, мерин, ещё вернее — одр. Седла, правда, нет, только попона. И лёгкая круглая шкура с верёвкой, протянутой по краю, — такой вот монгольский спальный мешок. А вот меча нет, и копья нет, и лука. Ну и что? Фехтовать он всё равно не умеет, а уж тетиву оттянуть — не хватит сил. Монголы, правда, тетиву не оттягивают, они держат стрелу возле правого уха, когда прицеливаются, а потом просто сгибают лук, выпрямляя левую руку. Просто… А ты попробуй, выпрями… Зато у него есть нож-тесак. И кусок вяленого мяса. И фляга с кумысом.
Пончик вздохнул ещё тоскливее — друга у него больше нет, вот в чём беда. Как-то так получалось все эти годы, что он постоянно был вторым, постоянно прятался за широкую спину Олега. Олег шагал впереди, а он шёл следом — сопровождающий впередиидущего. И вот — остался один. Совсем один.
А вокруг огромная, холодная, пустынная страна, которую он из принципа считает своею родиной. Хотя при чём тут принцип? Тогда, в бане, он не сказал Олегу главного — поостерёгся назвать друга предателем. Но ведь он прав! Ведь он прав?.. Прав или нет? Разве это не предательство — воевать против своих на стороне врага, как какой-нибудь бандеровец? Ладно, ладно — против своих предков! Но в чём разница? Пусть столетия пройдут, прежде чем образуется русский народ, русская нация, но ведь монголы-то точно не одной с ними крови! Так разве это не предательство — убивать людей той же веры, того же языка? Правда, в туменах полно христиан, а в Сарай-Бату [101] даже православная Сарайская епархия водится, с епископом Феогностом… А будущие башкиры с татарами? Они что, не россияне разве? А ведь их предки-ордынцы во-он там, у него за спиной…
101
Сарай-Бату — столица Белой Орды на реке Итиль (Волга).
Тут Пончик рассердился на себя: оправданий ищешь, трус? Повода вернуться? Как же, страшно пускаться в путь одному, самому отвечать за себя! Но, раз уж ты такой принципиальный, раз уж ты так уверен, что правда на твоей стороне, надо идти до конца выбранной дорогой, пусть даже дальней, опасной и трудной.
— Надо, Шур, — прошептал Александр. — Надо!
Оглянувшись на проблески монгольских костров, он положил руки на спину своему Росинанту, подпрыгнул и со второго разу лёг тому на круп. Закинул ногу, кое-как уселся и потянул за повод.
— Но-о!
Одр побрёл потихоньку, низко свесив голову, словно печалясь о горькой судьбе — все кони, как кони, у костров греются, а его уводят в ночь, где голодно и волки…
Пончик поднял голову. Небо было ясное, он сразу нашёл созвездие Большой Медведицы, которую монголы прозывали Повозкой Вечности, и Медведицы Малой с Полярной, после чего двинулся на север, благословляя погоду, не предвещавшую осадков. Под снегом он бы просто замёрз…
Так и брёл коняка с незадачливым седоком — по склонам покатых возвышенностей, забредая в овраги, продираясь сквозь ломкий кустарник. Взошла луна, прибавилось свету — и непроглядных теней. Ступишь в черноту — и не знаешь, то ли просто тёмное место под копытом окажется, то ли яма глубокая. Погонять одра Пончик не рисковал — ежели тот поскачет, как он удержится?
Александр нахохлился в своей дохе, закутал плечи с головой «спальной шкурой» и задремал, укачанный конём, так и не заметив, как наползли тучи и повалил снег…
…Очнулся он от холода. Конь под ним всхрапывал и поминутно дёргался. И никаких звуков больше, полная тишина. А потом в этой тишине, объясняя конское беспокойство, завыл волк, нагоняя тоску и древнюю жуть.
Пончик открыл глаза. Над ним провисали кривые чёрные ветки, словно костяными руками удерживавшие снег. Он сгрёб ладонью снежок и обтёр им лицо. Сон пропал, появилась ясность.
Небо очистилось и открылось в тёмную бескрайность, искристую от звезд. Бело-голубым щитом сияла над холмами луна, заливая вершины холодным пыланием. Склоны холмов смутно серели, скатываясь в густеющую синь, и чёрными фракталами ветвились деревья. Два зелёных глаза появились в серебристом прогале между стволов. Сгустком тьмы заскользил волк. Матёрый, определил Пончик, оплывая ужасом. Конь захрапел, задёргал головой, часто переступая копытами. Круглый глаз испуганно косил на всадника: «Спаси!..»