Чтение онлайн

Конфетка бормочет нечто сочувственно-недоумевающее.

— И она поранила себя! — восклицает Уильям и содрогается в объятиях Конфетки. — Ужас! Обе ноги рассекла себе лопатой. Бедное дитя, она в жизни ни одной ямки не выкопала. И была босиком. Боже мой!

И снова содрогается от мысли об этих изящных босых ножках, рассеченных одним неловким движением тупого металлического орудия. Содрогается и Конфетка.

— И как она? И что ты сделал? — вскрикивает она. Уильям высвобождается из ее рук, и прячет лицо в ладонях.

— Конечно, пригласил доктора Керлью. Слава Бoгy, он не отказался… хотя он без сомнения урвет с меня свой фунт мяса за это… Поразительно, как человек способен в верхней одежде и ночной сорочке зашивать плоть орущей женщины, и выглядеть при этом самодовольным! Ах, да пусть выглядит как угодно — Агнес останется здесь! Неужели я должен обречь мою жену на жизнь в аду, потому что она не умеет пользоваться лопатой? Я еще не превратился в зверя!

— Уильям, ты просто не в себе! — останавливает его Конфетка, хотя и ее голос дрожит от волнения. — Ты сделал все, что можно сделать, теперь тебе нужно поспать, а потом все обдумать на свежую голову.

Он отходит от нее, кивая и растирая руки.

— Да-да, — морщит он лоб в попытке прогнать нелогичные мысли. — Я уже пришел в себя.

Он смотрит на нее со странным блеском в глазах.

— Как ты думаешь, кто мог взять эти проклятые дневники?

— М-может быть, нянька Софи захватила их с собой? Их ведь откопали прямо перед ее отъездом?

Уильям качает головой, собираясь возразить — Беатриса Клив относилась к Агнес с едва скрываемым презрением.

Но тут ему приходит в голову, что именно по этой причине она могла обрадоваться случаю напакостить ей.

— Напишу миссис Барретт и попрошу, чтобы обыскали ее комнату, — заявляет он.

— Нет-нет, любовь моя, — говорит Конфетка, встревоженная тем, как легко выудить из-под кровати замурзанные тексты с нечестно добытыми тайнами.

— Если она сделала это со зла, то наверняка выбросила дневники в первую попавшуюся речку. А потом, разве Агнес сейчас нужна эта груда старых дневников? Ей нужно совсем другое — покой и заботливый уход.

Уильям возвращается к письменному столу, нервно сжимая и разжимая кулаки.

— Покой и заботливый уход. Да, черт побери! Если бы только она могла нормально спать, пока не заживут ноги. Надо что-нибудь попросить у доктора — не у Керлью, будь он проклят! — пилюли или микстуру… Клара может проследить, чтобы она их аккуратно принимала каждый вечер… И никаких уверток. Никаких уверток, слышишь?

Смиренный тон мгновенно переходит в яростный. Конфетка бросается к нему и проводит шершавой ладонью по его искаженному лицу.

— Пожалуйста, Уильям, ты в таком состоянии, что перестал видеть, кто я. Я же твоя Конфетка. Я та женщина, которая выслушивала рассказы о твоих бедах, давала тебе советы, помогала писать письма, которые ты боялся писать… Сколько раз я доказывала, что на все готова ради тебя?

Конфетка проводит по своей груди вялой рукой Уильяма, тянет ее вниз по животу; он подчиняется со скучливым удивлением, будто она понуждает его перекреститься.

— Уильям, — упрашивает Конфетка, — ты помнишь Хопсома? Наши с тобой долгие ночи…

Выражение его лица, наконец, смягчается. Кажется, будто перегретый мозг наполняется прохладным бальзамом воскрешенной близости: ведь Конфетка помогала ему плыть по бурному морю развития «Парфюмерного дела Рэкхэма»; а тогда плохой совет мог и потопить корабль.

— Ты мой ангел, — покаянно говорит он.

К огромному облегчению Конфетки он целует ее прямо в губы; пусть у него сухой язык, отдающий бренди и дурным пищеварением, но по крайней мере, он целует. Осмелев, она гладит его волосы, плечи, спину, почти желая его, — желая, чтобы он желал.

— Да, кстати, — высвобождается он из ее рук, — я хочу кое-что показать тебе.

Возбужденный член топорщит его брюки, но это не то, нет, он пока не готов… Он роется в хаосе бумаг на письменном столе, вытягивает сложенную «Таймс».

— Думаю, ты этого не видела…

Листает газетные страницы — новости, объявления о свадьбах и помолвках — пока не находит нужную. На ней — среди мелких предложений средств для очищения крови и услуг гомеопатов — бросается в глаза большая реклама с портретом Уильяма Рэкхэма, окаймленным венком из падуба.

ПОЖЕЛАНИЯ ВЕСЕЛЫХ РОЖДЕСТВЕНСКИХ ПРАЗДНИКОВ И САМОГО СЧАСТЛИВОГО НОВОГО ГОДА ОТ РЭКХЭМА, ПОСТАВЩИКА ТОНКИХ ПАРФЮМОВ И ТУАЛЕТНЫХ ПРИНАДЛЕЖНОСТЕЙ

Конфетка несколько раз перечитывает поздравление, придумывая комплименты получше. Странное ощущение — увидеть одну из Уильямовых идей как fait accompli, без предварительного обсуждения с нею.

— Очень броско, — говорит она. — И превосходно написано. Да, замечательно.

— Понимаешь, таким образом мое поздравление появилось в газете заблаговременно, — объясняет он, — прежде, чем конкуренты разместили свою рекламу!

— Ну да, — подхватывает Конфетка, — теперь они сожалеют, что сами об этом не подумали, да?

В воображении Конфетки раз за разом вспыхивает тошнотворная картина: Агнес в темноте тычет грязную лопату в землю, и металл впивается в белую плоть ее ног.

— Они, конечно, постараются опередить меня на следующее Рождество, — рассуждает Уильям, — но в этом году выиграл я.

— На будущий год ты придумаешь что-нибудь еще более хитрое, — заверяет его Конфетка, — а я тебе помогу.

Они опять целуются, на этот раз Уильям готов к продолжению. Конфетка засовывает руку в его брюки и чувствует, как сразу твердеет его член.

— Когда ты избавишь меня от этой муки? — мурлычет Конфетка в его ухо, умудряясь придать истерической дрожи видимость любовного пыла. Но когда поднимает ногу, чтобы забраться на него, то с изумлением отмечает, какая она мокрая. Уильям ведет себя по-скотски, это правда, но он с ума сходит от проблем, а сердце у него доброе, в этом она не сомневается, и — слава тебе Господи! — он все еще хочет ее. Если сейчас она сумеет распалить его и услышать беспомощный стон самоотдачи, когда он в нее извергнется, то все еще может уладиться.

Конфеткины панталоны болтаются вокруг щиколоток, голая задница опускается на Уильяма, со стоном облегчения ощущает она головку члена… Раздается громкий стук в дверь. Конфетка мгновенно спархивает с его тела, на лету подтягивая панталоны, оправляет юбки. Уильям приводит в порядок себя. Обоюдность и синхронность, с которой они поправляют одежду и принимают приличные позы, инстинктивна и плавна — как акт любви.

— Войдите, — хрипло говорит Рэкхэм.

Это снова Летти, сконфуженная не вторжением к хозяину с гувернанткой — их прервавшаяся беседа несомненно была образцом корректности, — а обременительностью поручения, с которым пришла.