Чтение онлайн

Ее мертвенный яркий свет залил двор лишь на несколько мгновений.

— Лежит в кустах, говоришь?!

Внезапное прозрение, которое ранит страшней оружия, неожиданный крах заветной надежды, нечеловеческая ненависть, слепая жажда мести — все это прозвучало в хриплом возгласе Безбородько: в густой темени он разглядел рядом с Наташей контуры двух мужчин.

И хотя, казалось бы, для Безбородько было важней стрелять по военным, которых привела с собой Наташа, чем по безоружной девушке, Володя, который стоял рядом с нею, в необычайном озарении понял, что, ослепленный и уязвленный смертельной злобой, Безбородько может убить ее. И в кратчайшую долю мгновения, которая у него оставалась, он сделал единственное, что еще мог успеть: он заслонил собой Наташу.

Из слухового оконца ударил огнем оглушительный выстрел, и как срезанный упал на землю Володя. Еще не поняв, не осознав, не представив, что произошло, Григорий молниеносно выстрелил из нагана туда, где сверкнул огонь. С чердака раздался яростный вопль, и тотчас прогремел еще один выстрел. И без крика, прижимая руки к груди, медленно начала оседать Наташа.

Все еще не понимая всего случившегося, лишь боковым зрением отмечая, как склоняется и падает она, Григорий с холодной расчетливой точностью послал несколько пуль в непроглядную темень чердака — снова раздался озлобленный вопль от боли, раненый Безбородько со стуком выронил тяжелый маузер и метнулся прочь от слухового окна.

В доме засветились окна: группа Валентинова без шума, без стрельбы, врасплох захватила всех террористов Безбородько. Гулин выскочил из дома:

— Что палишь?

— Безбородько! Уйдет!

Гулин оглянулся, охнул и упал на колени: в освещенном квадрате недвижно лежали наискосок два тела:

— Володька! Наташа! Володька!.. Наташа… — Он припал ухом к ее груди. — Дышит! — Взревел и, отчаянно ругаясь, чуть не выломив плечом дверь, бросился с наганом в руках через три ступени наверх.

Григорий остался стоять, опустив руку с наганом. Он не мог, не желал, не хотел понять того, что случилось. И вдруг по сердцу остро ударила надежда: а если это не в самом деле, а просто так надо было притвориться? Вот сейчас Володька сядет и засмеется: что, дескать, орел-канарейка, испугался? И Наташа встанет, поправит волосы и улыбнется: «Гришуня, так и быть, стану я за тобой по гарнизонам ездить, но учиться все равно поступлю, только еще не знаю — на медицинский или филологический…»

Он осторожно присел на корточки и, боясь глянуть на Наташу, вытянувшуюся рядом на спине, приподнял тяжелую, словно налитую свинцом голову Володи. Глаза друга были полуоткрыты, но неподвижны, из уголка рта струилась тоненькая черная струйка. Григорий бережно положил его на траву и протянул руку к Наташе. Он тихонько, ласково провел пальцами по ее волосам, по неподвижному теплому лицу, по плечу, по груди. Под ладонью билось ее сердце! И сразу же рука ощутила вязкую жидкость, пропитавшую платье. Кровь, сколько крови…

— Наташенька, ты ранена? — прошептал он. — Куда он тебя, слышишь? Ты меня слышишь? Слышишь?! — закричал Григорий изо всех сил.

Он лихорадочно выпростал из-под ремня свою нижнюю рубаху, оторвал полосу и начал неумелыми пальцами перевязывать Наташину грудь прямо поверх платья.

Из дома выскочил Гулин:

— Ушел, гад! Ушел! Весь чердак в крови, а его нет, убрался через другое окошко и прямо в овраг. Ничего, далеко не уйдет, живо достанем! — И он помчался к бойцам, на ходу отдавая команды…

…Ушел Безбородько, не достали…

И в архивах Западной армии, захваченных позднее, нет в списках убитых или пропавших без вести фамилии начальника контрразведки полковника Безбородько. Скрылся, уполз, ушел смертельно опасный гад, человек без чести, без родины, без совести. Вполне возможно, что и сейчас он жив — и есть ли где счет тем преступлениям, которые сотворил этот озлобленный и расчетливый палач и убийца?..

А Григорий, перевязав Наташу, сидел между двумя неподвижными телами. Они лежали совсем рядом друг с другом: Володя — названый брат, Наташа — любовь, невеста, будущая жена.

Из дома начали выводить связанных диверсантов. И конвойные и пленные безмолвно остановились перед убитыми, перед Григорием, который не видел их и раскачивался, мотая головой.

Последним вышел Валентинов.

— Что стали? — бросил он тревожно и тут же все увидал. — Наташа?! Володя?!

— Ммм, ммм, ммм, — качался Григорий от брата к невесте.

Валентинов кинулся к ним.

— Санитаров! — отрывисто приказал он, осмотрев Наташу. Затем медленно сложил Володины руки, встал и обнажил низко склоненную голову.

«Да ты поплачь, поплачь, полегчает», — вспоминалось Григорию потом. Вспоминалось и то, как он проснулся ночью на нарах в казарме и по привычке прислушался к Володькину дыханию — и не сразу понял, почему рядом с ним пусто. И еще запомнились ему ожесточенные залпы эскадрона над Володиной могилой, но каким был Володя в гробу, он не вспоминал никогда, потому что Володя был совсем не тот сердитый мальчик маленького роста, что лежал укрытый красным кумачом. Огромный человек, без раздумья шагнувший вперед, чтобы своей жизнью заслонить от пули товарища, — только таким и мог сохраниться в его памяти Владимир Фролов, питерский доброволец, потомственный рабочий из-за Невской заставы, погибший восемнадцати лет от роду.

Все резко качнулись вперед: шофер лихо затормозил перед самым мостом. Фрунзе вышел, остановился, заложив руки за спину. Чугунная громада высилась перед ним как диковинное чудище с перебитым хребтом. На фоне изодранных ветром темных туч и тускло-желтого предзакатного солнца его силуэт выглядел зловеще. Издалека загрохотали тяжелые, с железным лязгом шаги: начальник караула, придерживая шашку и фуражку, бежал навстречу командующему.

«Вот и Уфа. Не в приказах, не на схемах, не на картах. Вот она — за вздыбленной ветром рекой: белые дома, красные крыши, купола, гнилые сарайчики вдоль берега… Вот она — реальная, видимая, осязаемая, всегда тут стояла. Она-то всегда стояла, да только нас здесь долго не было. Эх, нелегок оказался путь… Нелегок, но ведь пройден! Пройден… А впереди Урал, Сибирь, Туркестан. И там будем!..» Приложив по-строевому руку к козырьку, Фрунзе слушал торопливый рапорт начальника караула. «Ну, чего он мельтешит, чего суетится? Дело свое знает, за плечами бои, победы, так чего ж теряться, чуть ли не приседать от страха?»

— Так что лодка подана, товарищ командующий!

«Товарищ командующий… «Товарищ» говоришь, а робеешь, как перед господином каким. Эх, сколько еще нужно сделать, чтобы революция всюду победила, чтобы души человеческие от скверны прошлого очистились!»

— Здравствуйте, товарищ! — Фрунзе крепко пожал торопливо и почтительно протянутую ему руку. — А почему вы предлагаете лодку? Разве через мост перейти невозможно?

— Дак ведь… Как же… Настил ведь очень гнучий… Опасно… — растерянно ответил тот.

— Вы-то ходите по нему? Даже бегом бежали мне навстречу. А я не смогу? — Фрунзе улыбнулся. — Пошли!

Сиротинский тревожно измерил глазами высоту: досочка над пропастью, внизу стремительное течение, вверху порывистый ветер, а Михаил Васильевич после недавней контузии.

— Товарищ командующий, — негромко, но решительно возразил он. — Врачи говорят… Они приказали мне…

— Так ведь, кажется, и я приказал? — спокойно спросил Фрунзе. — Пошли! — И он быстро двинулся вперед. — Вот развелось надо мной начальников, — шутя посетовал он. — Валентинов не велел мне в Уфе парад устраивать: дескать, главаря террористов упустили, — возможно покушение. Врачи, оказывается, не велят через мост ходить…