Чтение онлайн

На сторонний взгляд Перес Карбо казался тихим бухгалтером, но в душе он был отважным революционером, а поскольку его не обременяли семейные обязанности, то и возможностей у него оказалось больше, чем у Эмилио. Революционная репутация Переса Карбо была безупречной: он успел поучаствовать в боях и выполнял тайные поручения самого Антонио Масео. В 1882 году Перес Карбо сумел сбежать из заключения в Испании, пробрался в Кадис и спрятался на французском пароходе, следовавшем в Нью-Йорк, где и провел год и три месяца, работая вместе с Марти в различных газетах, сочувствовавших делу кубинской независимости. Вернувшись в Сантьяго, Федерико вместе с Эмилио Бакарди стал протестовать против иерархии католической церкви на основе идей Виктора Гюго. Известно, что когда во время переписи населения в 1872 году у Переса Карбо спросили, католик ли он, ответ был «Нет. Я вольнодумец». В глазах Эмилио и Федерико «вольнодумное» решение избегать догмы обеспечивало демократической суверенной Кубе идеологическую основу, и, пропагандируя свою «Grupo Libre Pensador Victor Hugo», они сопротивлялись тесному колониальному альянсу церкви и испанской монархии.

Первой попыткой вернуться в литературный мир для Эмилио стала статья «El Matrimonio Civil» (под псевдонимом «Аристид»), опубликованная в еженедельной газете «El esp'iritu del siglo». Эмилио написал ее в ответ на эдикт архиепископа Сантьягского, в котором глава церкви объявлял «антихристианским» новый закон, позволявший кубинцам регистрировать браки у гражданских чиновников. Архиепископ настаивал, что сочетать людей узами супружества имеет право лишь католическая церковь. В традициях либерализма, свойственного девятнадцатому веку, Эмилио считал попытку церковных властей запретить гражданские браки нападками на свободу и религиозную толерантность. «Они пытаются вернуть нас в ту эпоху, когда у людей не было совести, поскольку они слушались только исповедника, — писал Эмилио, — когда блестящие идеи подавлялись в зародыше, когда запуганные люди бездумно бродили и крестились с утра до вечера, недоумевая, куда смотрит их Бог».

Прилив энергии, охвативший Эмилио после долгих месяцев подавленности, отчасти объяснялся его знакомством с молодой жительницей Сантьяго Эльвирой Капе, которая разделяла его интересы и вместе с их общим другом Пересом Карбо заставила его снова писать. Эльвира получила хорошее образование, много путешествовала и свободно говорила и по-испански, и по-французски, во многом благодаря отцу, который на своей родине, во Франции, выучился на врача и считал, что его дочери должны располагать теми же возможностями, что и мужчины. В июле 1887 году Эмилио женился на Эльвире и поселился с ней в доме на улице Тринидад-Баха, где раньше жили его родители; за год до этого, после смерти дона Факундо, донья Амалия решила оттуда переехать. Эльвире в то время было всего двадцать пять лет, и она стала матерью шестерым маленьким детям Эмилио и заполнила пустоту, оставшуюся после смерти Марии.

По причуде судьбы, именно когда Эмилио с братьями отстаивали независимость Кубы от Испании, им пришлось завоевывать симпатии испанской короны ради процветания своей компании. Кубинский ром стал популярен в Испании, во многом потому, что многие испанцы познакомились с ним, когда жили и работали на острове.

Больше всех им нравилась марка «Бакарди», и испанские колониальные власти регулярно отсылали ее в Мадрид. Для них это был испанский продукт, поскольку его производили в испанской колонии. (Образцы рома «Бакарди» на Столетней Выставке в Филадельфии были частью испанской экспозиции). В 1888 году королева Мария-Кристина, которая правила регентшей при своем двухлетнем сыне Альфонсо XIII, назначила «Bacardi & Compa~n'ia» «Поставщиком королевского двора» — на деле это было почетное звание, позволявшее компании ставить на своей продукции королевский герб и упоминать в рекламе свои связи с королевской фамилией.

Хотя братья Бакарди открыто критиковали испанское владычество на Кубе, однако они серьезно относились к своему семейному предприятию, не стали пренебрегать коммерческими выводами, которые давало им звание «поставщика», и немедленно ими воспользовались. Они без колебаний отправили несколько сортов рома на Всемирную Выставку в Барселоне, где получили золотые медали, точно так же, как не возражали против решения отца выставить ром «Бакарди» в Мадриде в 1877 году, как раз тогда, когда фабрика Бакарди в Сантьяго стала прикрытием для анти-испанского заговора.

Более того, братья Бакарди считали, что продвижение их рома в Испании тоже служит на благо делу независимости. Для романтически настроенных патриотов ром, как и табак, был символом острова, воплощал в себе национальный характер и историю Кубы — от ее почвы и ее солнца до ее рабства. Бакарди при любой возможности подчеркивали эту ассоциацию и думали о наследии острова, когда готовили экспонаты для международных выставок. Для выставки в Барселоне в 1888 год они собрали миниатюрную повозку — в точности такие же повозки, запряженные волами, возили тростник с полей на сахарных плантациях. На повозке стояли ящики с бутылками рома «Бакарди», а также три деревянных бочонка, в каких выдерживали ром на складах.

Прежде чем отправить экспонат в Барселону, его выставили на публичное обозрение, и в одной сантьягской газете было написано, что посмотреть на него явилось «огромное множество» народу, которое горячо одобрило выдумку.

В Мадриде кубинский ром воспринимали как испанский продукт, однако многие кубинцы, несомненно, считали его собственным достоянием. Впоследствии Бакарди опирались на это в своей рекламе. Один из популярных рекламных лозунгов гласил: «El Que a Cuba Ha Hecho Famosa» («То, что прославило Кубу»). Вероятно, ром «Бакарди» был более «кубинским», чем остальные сорта рома, производившиеся на острове. Во главе основных конкурентов, в том числе «Camps Hermanos» в Сантьяго (производителей рома «Мафусаил») и компании Хосе Арекабала в Карденасе (изготовителей рома «Гавана Клуб»), стояли «полуостровные» переселенцы-испанцы, а владельцами и управляющими «Bacardi & Compa~n'ia» теперь были только местные уроженцы, кубинцы-«креолы», к тому же показавшие себя патриотами, и в этой компании не было ни песо зарубежного капитала. В те времена, когда многие «креольские» предприятия вытеснялись заграничными фирмами, «Бакарди» приумножали достояние Кубы и нанимали кубинцев на работу. «Bacardi & Compa~n'ia» была кубинским предприятием, производившим абсолютно кубинский продукт и отстаивавшим дело кубинской свободы, а значит, у компании были причины считать свое присутствие на всемирных выставках и даже при королевском дворе Испании поддержкой кубинских национальных интересов.

Было неясно, долго ли компании удастся сохранять свое кубинское самосознание.

Заграничные инвесторы прочесывали остров в поисках целей для захвата, и «Bacardi & Compa~n'ia» неизбежно должна была привлечь чье-нибудь внимание — дайте только срок. В 1889 году одна английская фирма предложила купить компанию целиком. Братья Бакарди отклонили это предложение из патриотизма, однако в официальном ответе оставили простор для вложения зарубежного капитала, особенно если в результате за океаном будет открыт новый сегмент рынка. «По нашим оценкам, удвоить нынешний объем производства рома и добиться бурного процветания мы сможем при вложении не более чем 2000 долларов, — писали они на приличном, пусть и не вполне правильном английском. — Мы могли бы выйти на важнейшие рынки — в Германии, в России и в самой Англии, где процедура импорта заметно облегчится, если во главе предприятия встанет респектабельный английский синдикат [sic]». Хотя ответа на это письмо братья не получили, оно показывает, что несмотря на все неудачи и трудности, компания сохраняла коммерческие амбиции и рассчитывала на расширение.

К ноябрю 1889 года Эмилио Бакарди полностью погрузился в политические баталии на Кубе. В своей статье в газете «El esp'iritu del siglo», которую выпускала Группа вольнодумцев, Эмилио обрушил свой гнев на местную кампанию по сбору 1500 песо на покупку бархатного покрывала для статуи Девы Марии в одной из церквей. «В то время, когда улицы Сантьяго все в грязи и в лужах застоявшейся воды, — негодовал Эмилио, — когда casa de Beneficiencia (дом призрения для бедных) вынужден устраивать концерты, чтобы собрать денег на необходимый ремонт, когда все кругом говорит, что наше общество погибает от голода и кричит от боли, — именно сейчас люди, именующие себя христианами, утверждающие, будто они католики, тратят свой досуг на то, чтобы ходить из дома в дом и собирать 1000–1500 песо на покупку Деве Марии нового покрывала.

Невероятно, но факт!»

Подобные откровенные и вызывающие комментарии не были по душе испанским властям. Эмилио и его друзья из Группы вольнодумцев при каждой возможности критиковали колониальное правительство, и испанская администрация Сантьяго не поскупилась на ответные меры. Когда «El esp'iritu del siglo» опубликовала текст 13 статьи испанской конституции, где говорилось, что каждый испанец «имеет право свободно выражать свои мысли и мнения и в устной речи, и письменно… безо всякой предварительной цензуры», местные власти изъяли и уничтожили весь тираж.

Движение за независимость снова поднимало голову. В Сантьяго оно поначалу выражалось в мелких политических столкновениях по поводу того, имеют ли кубинцы право свободно выражать свои воззрения и читать те книги, какие пожелают. Эмилио и его единомышленники из Группы вольнодумцев попытались организовать публичную библиотеку, но получили гневную отповедь церковных властей, которые утверждали, будто нововведение «смутит покой соседей-католиков». Но это было только начало.

Именно идеологические споры и нужны были Хосе Марти, который стремился подвести революционное движение прочную политическую основу. Следующим шагом было усиление критики. С тех пор, как Эмилио с единомышленниками составляли в Сантьяго заговор, геополитическая ситуация успела измениться, и работа по созданию идеологической базы для кубинского движения за независимость не могла сводиться лишь к противостоянию антилиберальным позициям католической церкви.