Чтение онлайн

Житейский опыт подсказал ему, что надо собираться в дальнюю дорогу, а такие приготовления начинаются с заготовки продуктов. Он послал Роберта в огород накопать картошки, сам из ларя достал муки и, замесив тесто, настряпал лепешек. На выпечку хлеба, как он справедливо предполагал, у них нет времени, да и не умел этого делать Эмиль при такой жене, которая так умело вела хозяйство. Как остро он ощутил сразу ее отсутствие, утрату. Кроме картошки сварили также и двух куриц, которых удалось поймать. Двери всех сараев хозяева отворили перед отъездом, чтобы не обрекать животных на бессмысленную голодную смерть – на воле был хоть какой-то шанс на выживание.

Эмиль осмотрел кладовую и погреб – запасы семья взяла с собой, но многое оставалось, хватило и для них. Не так много смогли взять с собой; очевидно, покинуть родной дом пришлось поспешно.

Эмиль вдруг пожалел, что сейчас не сезон для убоя свиней, который обычно наступал с первыми морозами, чтобы можно было дольше хранить мясо и сало… Такие и прочие ненужные мысли отвлекали его от действительности. Он собрался уже было ехать в Гмелинку на своем «стальном коне». До нее было несколько дальше, чем до Палласовки, но зато там была бесчисленная родня, которую он надеялся застать на месте, хотя интуиция и подсказывала обратное. Но лучше поехать и убедиться, чем пребывать в неизвестности. Об указе от 28 августа он ничего, разумеется, не слышал, – о том знаменитом сталинском указе, который положил конец существования Республики немцев Поволжья. Родная партия не считала нужным доводить до каждого свои решения.

Он уже завел пускач двигателя, но снова заглушил, увидев облако пыли от приближающейся машины…

– Садитесь в машину, – вместо ответов на многочисленные вопросы скомандовал молоденький лейтенант и даже не удосужился объяснить, что ему ничего неизвестно.

«Наверно, будем догонять своих», – подумал Эмиль и, прихватив приготовленный вещмешок с припасами, вслед за Робертом взобрался в кузов. Там уже находилось несколько товарищей по несчастью. Военные осмотрели дома и убедились, что больше никого нет. Машина тронулась дальше. Конвой заезжал в каждую деревню и забирал всех немногочисленных незадачливых жителей, которых по каким-либо причинам не отправили накануне вместе со всей массой народа на железнодорожную станцию. Но теперь конечная цель маршрута была иной – к Еруслану, где их загрузили в большую лодку и доставили к Волге, к еще большей барже. Это была старая-престарая ржавая баржа с какими-то облезлыми цифрами на борту вместо названия. Она стояла у берега с приветливо открытым трюмом, куда и сопроводили весь живой груз. На дне ее уже томились довольно много людей. Сотни полторы-две будет, прикинул Эмиль. Информационный голод угнетал его больше, чем эти нечеловеческие условия, в которых он очутился. И еще больше душевного волнения добавлял тот факт, что на долю его маленького сынишки выпали такие испытания. Во всем он винил себя одного, словно если бы не эта злополучная командировка, никакой депортации и не состоялось бы.

Самые высокопоставленные руководители родной партии Молотов и Берия приехали в Саратов. Созвали секретное совещание, где были даны конкретные указания местным органам, в которых прослеживалась одна четкая тенденция – найти шпионов, диверсантов, группы лиц, организации, занимающиеся подрывной деятельностью. Задача была не из легких, поскольку в республике ровным счетом ничего подобного не наблюдалось. Люди трудились на уборке урожая, который в этом году, после четырех малоурожайных лет, был особенно хорош. Собирали по 13–15 центнеров зерновых с гектара, почти рекордный показатель того времени. Жители, получающие зерно за трудодни, уже подумывали о том, сколько можно будет его продать, чтобы обуть-одеть своих детей, сколько оставить на зиму и для посева.

В деревни возвращался достаток, отнятый раскулачиванием, экспроприацией и прочими мероприятиями властей. В сараях хрюкали свиньи, мычали коровы, копошились куры… Уважение коренных жителей немцы завоевывали трудолюбием, практичностью и порядочностью.

Эмиль и его жена Анна-Мария были неразлучны почти четверть века, вместе пережили трудные, голодные 1921 и 1922 годы. Испытания были далеко позади и крепла вполне обоснованная надежда на то, что такое больше не повторится.

Она так не хотела отпускать мужа в эту командировку, так не хотела! Анна-Мария, в девичестве Циглер, вышла замуж за своего Эмиля довольно поздно – в 21 год. Эмилю же на момент свадьбы, если можно так назвать мероприятие по случаю их бракосочетания, едва исполнилось 18 лет. Их любовь состоялась до свадьбы, а когда обнаружились нежелательные последствия, Эмиль, как честный парень, женился на своей возлюбленной, которая по-настоящему любимой женой стала только после свадьбы. Семья ее – одна из беднейших, с трудом сводила концы с концами, нередко жили впроголодь. Братишки и сестренки ее умирали, как мухи, в младенчестве и детстве. Родители безалаберно продолжали «плодиться и размножаться» и по воле провидения оставшаяся в живых Анна-Мария, конечно, хотела покинуть отчий кров как можно скорее, но в девках, несмотря на это желание, все-таки засиделась. Вот и решилась соблазнить Эмиля, безусого, но статного юношу, семья которого, в отличие от ее собственной, была зажиточной, крепкой. Позже установившаяся диктатура пролетариата, советская власть раскулачила их, но это было потом. Начало для зажиточной жизни молодой семьи создали родители Эмиля, подарив молодоженам телку, поросенка, наседку с цыплятами, а самое главное, помогли со строительством домика. Несмотря на то, что отец был весьма недоволен выбором сына и весьма категоричен: мол, если вы уж «сами с усами», то и живите как знаете, ничего не получите. Но это сильно не огорчило вновь образовавшуюся семью, да и отец Эмиля, Эрих, смягчился. Склонила его к этому его супруга Мари-Катрин, миролюбивая, мягкая и добродушная, неутомимая, никогда не покладающая рук, умудренная жизненным опытом, а ко времени войны пожилая и овдовевшая.

Начало было положено, и продолжение последовало незамедлительно. Практичный и работящий Эмиль преумножал свое хозяйство, работал с особым энтузиазмом на благо семьи, и результаты не заставили себя долго ждать. Супруга его, будучи непрактичной и мало чему наученной своими родителями, приобретала навыки в процессе жизни, не стесняясь спрашивать совета у свекрови, Мари-Катрин. Та делилась своими знаниями и умениями охотно, приняв сноху как родную, несмотря на факт состоявшейся любви до свадьбы и недостатки сватов, новых родственников. А в случае разногласий и немногочисленных конфликтов в молодой семье незамедлительно принимала сторону снохи.

Первый плод любви не заставил себя долго ждать. Мальчика назвали в честь его отца – Эмилем. Это был хилый, болезненный ребенок, а его родители – неопытными. Отчасти он был слабым еще и потому, что у Анны-Марии пропало молоко, и мальчика уже со второго месяца жизни вскармливали коровьим молоком. Голодные 1921–1922 годы он не пережил.

В семье к тому времени уже был второй сын, Карл. Этакий маленький бутуз, крепыш, в отличие от первенца, благодаря материнскому молоку, которое не кончилось, несмотря на все катаклизмы, вопреки обоснованным опасениям, порожденным прошлым горьким опытом.

Совсем некстати, во время голода, родился Лео и, не дотянув до года, умер.

Продразверстка, проведенная во всех деревнях, прошла как опустошительный ураган. И это в год жесточайшей засухи, породившей жесточайший неурожай. Собранное с горем пополам едва ли превосходило по количеству посеянное и посаженное, закопанное в землю.

Продразверстка большевиков опустошила закрома и амбары, обрекая на голодную смерть их хозяев. Кто сумел что-то припрятать – тот и выжил. Без потерь не обошлось, пожалуй, ни в одной семье. Но дальше жизнь понемногу налаживалась, благодаря неутомимому труду, вопреки всем бездумным, глупым мероприятиям власти по коллективизации, раскулачиванию и тому подобному.

Декабристы в свое время затеяли бузу с лозунгом «Чтобы не было бедных». Большевики же имели лозунгов видимо-невидимо. Некоторые из их активистов вообще разговаривали исключительно одними лозунгами, смысл которых можно обозначить так: «чтобы не было богатых».

Анна-Мария была малопрактичной женщиной, но nach und nach [3] научилась многому. Эмиль добывал корма для живности, саму живность, разводил ее и, несмотря на палки в колеса со стороны властей, все шло нормально и более того. Он кормил, ухаживал, строил-пристраивал-перестраивал; она доила, выращивала, собирала, варила, жарила и парила. Подраставшие дети были им подмогой.

Первую дочь свою Эмиль хотел назвать именем жены, но та настояла, чтобы в честь свекрови, Мари-Катрин; следующая – Амалия, в честь матери Анны-Марии; затем Сильвия, за ней на свет явился мальчик, Роберт, который был тоже хилым и болезненным, и все говорило о том, что он не дотянет до первого дня рождения, до третьего, пятого, седьмого… Но он дотянул, и отец занимался с ним отдельно закаливанием – купанием в холодной воде. Процедуры принесли свои плоды – в свои двенадцать это был отменный пловец, хотя и отставший от сверстников в росте – как будто все еще мальчик, даже не подросток.

Затем у Роберта появились две сестрички – подвижные, живые погодки-девочки, которых можно было принять за двойняшек, – Эмма и Нелли. После них случился выкидыш, и с тем «родилка» сломалась. Но если факт выкидыша и огорчил семейную пару, то факт поломки не огорчил никого, скорее наоборот.

К моменту начала войны сын Карл в свои 22 года служил в армии, однако прежде успел жениться. Сноха Ирма, жена и ровесница Карла, жила вместе с ними. На руках у нее был сын, первый внук Эмиля, Эдуард.