Чтение онлайн

Провожаемые строгим взглядом воспитательницы и сторожа, мальчики поплелись в свою спальню. Серафима провожала их взглядом и наткнулась на девочек, которые еще не успели скрыться в своей комнате.

– А, вас-то мне и надо, – спокойно сказала она. – Таня, зайди ко мне в комнату через пять минут. А ты, Эмма, приведи Катю.

– Хорошо, – пискнула Эмма, лихорадочно соображая, сказать или нет воспитательнице, что их атаманша еще не вернулась.

Впрочем, этот вопрос решился и без нее.

– Филиппова, что ль? Так она еще не являлась, – отрапортовал Василий Егорович.

– Вот как? – подняла тонкие брови Серафима Павловна. – Это так, Эмма?

– Я не… не знаю, – прошептала девочка. – Мы сами только что пришли.

– Что ж, надеюсь, с ней ничего не произошло, – покачала головой воспитательница. – Как только она явится, извольте зайти ко мне вдвоем.

– И я? – пискнула Таня.

– С тобой я поговорю сейчас же, – возразила Серафима. – Дай мне только пять минут, чтобы переодеться.

И она направилась к лестнице, ведущей на верхние этажи здания. Эмма и Таня переглянулись и синхронно тяжело вздохнули.

– А вы что думали? – окликнул их от своего поста Василий Егорович. – Нашкодили – отвечайте.

Серафима сидела к ним спиной за столом, стоявшем у крошечного окошка. Даже днем оно не давало достаточно света, и лишь керосиновая лампа освещала разложенные на столе учительницы тетради. На движение за спиной Серафима оглянулась.

– Заходите, девочки, – строго сказала она.

Катька и Эмма по возможности бесшумно прикрыли за собой дверь. Впрочем, это было несложно: та даже не скрипнула в отличие от прочих своих сестёр, которые в силу возраста и не слишком внимательного ухода уже давно стонали каждая на свой голос по всему детдому. Но у Серафимы не могло быть беспорядка и неисправностей в помещении.

Девочки приблизились к столу, единственному освещенному предмету комнаты. Серафима молчала, продолжая проверять тетради. В окно чуть слышно постукивала ветка огромного тополя, росшего во дворе, словно передавая зашифрованное послание. В такт ему поскрипывало перо воспитательницы, изредка прерываясь на пополнение запаса пишущей силы в чернильнице. Катька первой начала терять терпение. Робость ее уже прошла, и теперь девочка в ожидании неизбежной воспитательной беседы оглядывала комнату.

Воспитанники не слишком часто попадали сюда, Серафима предпочитала не вести свою работу в личном пространстве. Поэтому мало кто из ее подопечных бывал в спальне воспитательницы. Серафима одна занимала маленькую комнату (Анна Петровна и Мария Никитична, например, делили подобную каморку на двоих). Обстановка отличалась аскетичностью. Тщательно прокрашенная железная кровать, стоявшая вдоль стенки изголовьем к оконцу, была аккуратно застелена тонким серым одеялом, подушка сохраняла строгую плоскость, не позволяя себе допустить и намека на пышность. Маленький шкаф, приткнувшийся у входной двери, был плотно закрыт, а стекло в дверце отражало узкий письменный стол возле кровати, тускло освещенный керосинкой. И Катька видела в этом отражении себя, подругу и ровную спину Серафимы, которая даже над тетрадями склонялась так, как будто тело ее было заковано в стальной корсет – ровным корпусом, без малейшей сутулости, за которую так часто попадало от строгой воспитательницы ее подопечным. Глядя на это отражение, Катька невольно сдвинула лопатки и втянула и без того плоский живот. Эмма, краем глаза заметившая это движение подруги, поспешила повторить это движение.

Наконец Серафима отложила перо в сторону и повернулась. Обе девочки тут же потупились, предпочитая разглядывать носки своих ботинок, чем встретиться взглядами с рассерженной воспитательницей. Та изучала понурые головы воспитанниц – русую Эммы и темную Катерины. Катька знала, что Эмма вот-вот разревется, но у себя прилива стыдливых слез не ощущала.

– Как же так, девочки? – наконец проговорила Серафима, и в голосе ее прозвучало разочарование.

Катька покаянно вдохнула, Эмма всхлипнула.

– Я ведь уже столько раз говорила вам, что эти ваши вылазки недопустимы. Они совершенно не подходят воспитанникам нашего детского дома. И тем более воспитанницам, – голос Серафимы звучал мягко, тихо, но настойчиво. – Эмма! Я так надеялась, что с появлением настоящей подруги ты перестанешь устраивать эти бездумные эскапады на улицах! Катя! – перевела она взгляд на вторую девочку. – Мне казалось, что ты была рада обрести крышу над головой. И понимаешь ту ответственность, которую несешь, ведь младшие воспитанники подражают тебе. И мне очень жаль, что ты подаешь им дурной пример. Вот сегодня мне пришлось идти в милицию, чтобы забрать Александра и Дмитрия. Мальчики только начали привыкать к порядкам нашего детского дома. А ты подначиваешь их вернуться обратно на улицу. А ведь буквально несколько месяцев назад они были близки к голодной смерти на улице. Что с ними стало, если бы их не поймали, на пролечили, не распределили бы в наш детский дом? Неужели тебе самой не нравится иметь крышу над головой, обеспеченный обед и возможность получить образование? Какое будущее ты себе готовишь, если так и планируешь общаться с хулиганами?

Серафима обращалась к Катьке, словно понимая, что Эмма уже раскаялась в своей выходке и искренне расстроена, а вот ее подруга из упрямства и по привычке не допускает в свое сознание иную модель поведения.

– Сядьте, девочки, – мягко произнесла Серафима, указав на деревянный стул и табуреточку возле своего стола.

Катька и Эмма переглянулись и, чуть помявшись, послушно устроились на указанных местах. Серафима едва заметно улыбнулась.

– Берите, – она протянула каждой по сухарю, в которые подружки, не колеблясь, вцепились. – И послушайте, что я скажу…

Воспитательница помедлила, словно подбирала слова. Или вспоминала заготовленные.

– Вы обе девочки неглупые. Я в вас обеих вижу большой потенциал. Иначе вас не распределили бы в наш детский дом. Вы же знаете, что сюда, в детский дом имени Розы Люксембург направляют детей, имеющих определенные склонности к творчеству, к искусству. Которые могут многое сделать для нашей страны, когда вырастут. И нашим воспитанникам предоставляются более широкие возможности, чем обычным детдомовцам. Вы ведь слышали о трудовых колониях, где детей приучают к физическому труду, порой в ущерб их образованию. Вы же все ходите в прекрасную школу, каждый месяц мы посещаем театр или музей, у нас даже есть библиотека, где я – рада сказать – я часто вижу вас обеих. Но… – Серафима взяла паузу для большего эффекта последующих слов. – Вы сводите на «нет» все то полезное, что получаете своим безответственным ведением. А потому мне вдвойне обидно, что вы не используете предоставленные вам возможности, а напротив делаете все возможное, чтобы погубить свое будущее. Вам повезло, – воспитательница на мгновение запнулась, – повезло родиться в стране, где перед вами открыты все дороги. И у вас нет отягчающего прошлого…

– Чего? – переспросила Катька, уже забывшая о нервных переживаниях и упрямстве, увлекшись плавной речью их воспитательницы.

– Того, что помешало бы вам добиться желаемого, – терпеливо, как настоящая учительница, переформулировала свою мысль Серафима. – Вот ты, Катя, дочь прачки. В прежние времена ты никогда не смогла бы получить образования, научиться читать, писать. Твоя жизнь прошла бы у корыта, в бесконечных стирках и закончилась бы вместе с молодостью.

– Как у моей мамы, – хмуро согласилась Катька. – Когда она умерла, а отец пропал, нас выгнали из комнаты, где мы жили.

– И только советская власть не бросает своих детей…

– Но выгнали-то нас революционные власти, – перебила Катька Серафиму.

– Однако теперь у тебя есть крыша над головой, – словно не услышала эту реплику воспитательница.

– У меня – да, – продолжала спор девочка. – А мой братик умер, когда мы жили на улице.

По лицу Серафимы пробежала мимолетная тень, однако голос ее продолжал звучать спокойно. Она притянула к себе непокорную голову Катьки, а Эмме сжала ладошку.

– У нас у всех была трудная жизнь, – тихо сказала она. – Но если мы ожесточимся, если будем видеть только темноту вокруг, мы не сможем жить дальше. Я просто хочу, чтобы вы воспользовались тем, что у вас есть, теми возможностями, что открыты перед вами. А не портили свою жизнь драками со шпаной и бездумными выходками.