Чтение онлайн

Из-под складок плаща на гномов с ненавистью смотрели два пылающих багровым огнем глаза. Железная корона венчала голову, не касаясь ткани капюшона.

— Отойди, — хрипло приказал Тори.

Черный призрак не пошевелился. До этого он не решился нападать, видя, как пострадал Подгорный Ужас при первой же встрече с двумя старыми гномами. Мертвенный огонь плохо действует на тех, кто уже считает себя мертвецом. Но теперь, когда один из них без сознания, а второй бросил все, кроме нательной рубашки, штанов и сапог, можно и поквитаться. Напрасно он так решил. Во внутреннем кармане сапога Тори всегда носил маленький засапожный нож — семейную реликвию. Этот нож, сработанный по преданию Тэльхаром, подарили Белегу — Могучему Луку, чтобы тот острейшим лезвием правил стрелы. Взглянув на сверкающую сталь, а потом в глаза гнома, слуга Саурона усомнился в легкой победе. Клинок, сотканный из черного тумана, поднялся и ударил идущего напролом Тори, грозясь рассечь упрямого на две половины. Но тот даже не дрогнул, когда холодная волна вошла в его плечо, и продолжила путь к сердцу. С яростным рыком, от которого заложило уши, гном бросился на врага. Запутавшись в складках взметнувшегося навстречу черного плаща, он размахивал ножом, пока не понял, что противник бежал. Тяжело дыша, старик долго стоял посреди темного коридора, сжимая в руках гнилую ткань. Потом развернулся, и, не обращая внимания на рану, подошел к лежащему в неестественной позе Синьфольду. Сердце больше не билось. Голубая магия смерти нашла свою жертву. Маленький гном умер.

Тяжело переставляя ноги, Тори в одиночестве продолжал свой путь. Останься на месте — и его никогда не найдут во мраке Мории. А ему надо успеть так много сделать. Рассказать про Ужас, про убийцу в черном плаще, про ловушки на нижних горизонтах и про затопленные мифриловые шахты, про мастерскую знаменитого мастера, найти свою секиру. И, самое главное, высечь надгробный камень для Синьфольда. Ведь кто-то должен заботиться о мертвых.

Говорят, что гномы становятся камнем, уходят туда, откуда пришли. Конечно же, это неправда. Любой гном вышел из утробы матери, отлежав там положенный срок после зачатия. К сорока годам молодежь первый раз пускают к молоту, освобождая ручки мехов для следующего поколения. Только к семидесяти гном имеет право брать слово в присутствии старших, а после ста может спокойно уйти из клана или рода, жить в собственном доме. Двести пятьдесят лет для гнома — самый расцвет, а многие доживают и до пятисот, и даже до тысячи. Только мало кто доживает, потому как жизнь в работе не только тяжела, но и опасна. И немногие стремятся дожить до такого возраста. Если эльф жив силой духа, а годы человека отсчитаны судьбой, то Ауле дал своим детям крепкое, выносливое тело и бессмертную душу, ту, что после смерти возвращается в отдельные чертоги Мандоса. Но любое тело, соткано ли оно из плоти или камня, смертно. Старость подбирается к гномам долго и незаметно, но последствия ее ужасны. Кожа, иссушенная и сморщенная, подобна древесной коре. Железные мускулы заменяют высохшие жилы, а суставы каменеют и перестают сгибаться, причиняя при движении невыносимую боль. Поэтому среди гномов так мало стариков. Многие предпочитают смерть в шахте бесконечному неподвижному существованию. Часто семьи наугримов имеют склепы, в которых не похоронено ни одного гнома. Большинство предпочитают смерть в дальнем выработанном штреке. На память об ушедших остаются лишь надгробные камни, высеченные из цельного куска скалы.

Тори нашел старый грот, вырубленный в мягкой породе, как раз для «погребения героев», как гласила высеченная надпись. Он легко обрушил свод, скрыв от глаз живущих тело Синьфольда. Теперь осталось сделать надпись на надгробном камне, иначе память о храбреце может уйти, не найдя своего певца.

Долго не отдыхал старый гном. За все это время пищей ему служили несколько кусочков крама, которые завалялись в карманах. У него остался лишь светящийся камень, который он снял со шлема. Но этого света было слишком мало, чтобы разогнать окружающую тьму. Мысли путались в голове, но тело сотрясал не жар, а лютый холод, замораживая само сердце. Рана на плече пульсировала холодными волнами. Даже подойдя вплотную к стене и приложив к ней светящийся камень, Тори не мог разобрать путеводных надписей. Зрение и слух отказывались служить ему. Он словно медленно плыл в серой холодной воде.

Через некоторое время почудилось, что начал видеть сквозь стены. Тори долго тер глаза и тряс головой, пока понял, что это не бред. И на краю вселенной, что сейчас простиралась перед ним, за милю до края серого тумана, ему почудились слабые огоньки. Это несомненно были его сородичи, он даже улавливал голоса, размытые и глухие, будто из-под воды. Он пошел вперед, негодуя на свои ноги, едва сгибающиеся в коленях. Тори кричал и не слышал своего голоса. На самом деле из его уст сейчас вырывался не крик, а сипящий шепот, тихий и едва различимый. Холод сковал члены. Руки, давно и навечно согнутые в локтях, не смогли поддержать, опереться на стены. Он упал, почувствовал далекую боль и все равно пополз вперед. Мозг его, не смотря ни на что, работал подобно хорошо смазанной машине. Если он перестанет двигаться — это конец. Просто надо еще раз напрячь мускулы, потом еще, переместить вес с одной стороны тела на другую, попробовать подключить другие мышцы, которые отдыхали, пока он работал молотом. Каким молотом? Разве он сейчас в кузне? В кузне не бывает так холодно. Там жар, а он из удали сделал себе стальную перчатку и удивлял молодежь запуская руку в горн. Раскаленный горн. И не все ли равно, холод или жар? Сто лет, и еще сто лет, и еще почти столько же он работал молотобойцем, поднимал и опускал молот, чувствовал усталость и все равно, поднимал и опускал. Так и сейчас. Просто перебороть усталость. Смять в комок этот холод. Всегда получалось, только не холод, а жар. Сознание мутится, словно проваливаешься куда-то. Можно перестать сопротивляться и ухнуть в эту бесконечную, холодную яму. Но движение дает тепло. Двигайся, двигайся, сожми зубы, открой глаза и двигайся дальше. Но как двигаться, если тело уже не слушается? Тогда подтягивайся, уперевшись головой в землю.

Постороннему представилась бы странная картина. Гном, весь грязный, окровавленный, в разорванной одежде, с закрытыми глазами — извивался на холодном полу каменного коридора. Сначала показалось бы, что это агония, но, переждав минут пять, стало бы ясно, что тело продолжает двигаться. Судорожные и скованные движения подталкивали гнома, позволяя продвигаться вперед поистине со скоростью улитки. И все же он полз вперед.

Очнулся Тори оттого, что солнечные лучи гладили его щеки. Блаженное тепло разливалось по телу. Лишь в плече чувствовался холод, но теперь далекий и не опасный. Теплая трава обнимала его.

Трава? Какая трава?

Тори с трудом открыл глаза. Маленькая детская ладошка гладила по лицу. Он лежал в большой каменной ванне, наполненной теплой горной смолой. Шевельнул головой и спугнул обладателя маленькой руки.

— Дядя Балин, дедушка Тори очнулся, — девичий голосок удалялся, смешиваясь с быстрым топотанием маленьких ножек.

Множество гномов буквально ввалились в маленький грот, где стояла ванна.

— Ну, слава Ауле, очнулся, — пророкотал один из них. Попутно Оин (а это был он) отодрал от края ванны пальцы Тори, который собирался уже потихоньку вылезать из теплой массы. — Лежи, лежи. Набирайся сил. Теперь они тебе потребуются. А то собрался помирать.

Последние слова Оина потонули в шуме голосов гномов, заполнивших все помещение. Наконец послышался голос, услыхав который, Тори усмехнулся. Старая Вандит, лекарка-знахарка, гнала всех прочь.

— Куда набежали, как вороны? Пошли отсюда, оркское семя. Еще и наследили. Валиса, куда ты убежала?

Валиса, тринадцатилетняя дочь Сили и Силверлаг, осталась с ним. Тори понял, что она не присматривает, а не дает старому гному выбраться из грязевой ванны. Никого другого Тори бы не послушал: теперь он был старейшим гномом Казад Дума, если только не пришел кто из Совета Старейшин. Да и к словам старейшин Тори не стал бы особо прислушиваться. А вот вылезти голышом перед праправнучкой — не мог. "Проклятая старческая деликатность, — ругал он себя. — Вандит, морготское отродье, знала, что делала".

Девочка же серьезно отнеслась к своим обязанностям. Печка под ванной не дымила и давала достаточно тепла, не перегревая, одновременно лечебную смесь. Некоторое время Тори изучал помещение, в котором находился, но Вандит не оставила ему ни единой тряпки. О выходе из ванны приходилось только мечтать. Он успокоился и начал прислушиваться к собственному телу. Сначала пошевелил пальцами рук, затем ног. Медленно напряг предплечья. Когда очередь дошла до левого плеча, то глубоко в мышцах появилась холодная резь. Она начала разрастаться, грозясь захватить все тело. Тори напрягся, чувствуя, как холодная испарина выступила на лбу.

— Дедушка Тори, вам плохо? — лицо Валисы оказалось совсем рядом.

— Все хорошо, — слабо произнес он, с радостью чувствуя, что и в самом деле холодная боль отступает. — Я полежу, посплю. Если хочешь, пойди, поиграй.

— Дедушка Тори, я уж с вами посижу, — убежденно ответила Валиса.

— Когда женщина просит, стоит подчиниться, — пробормотал Тори и окунулся в приятную темноту сна.

Он еще долго болел. Бредил ночами. То тащил на себе Синьфольда, то возвращался на триста лет назад и снова Синьфольд вытаскивал его из бездонных топей Серех. Его больше не привлекали горн и наковальня, шум молотов давил на уши, и голова начинала раскалываться после пяти минут работы молотобойца. Сила будто покинула его руки. Они словно стали не его — чужие, непослушные руки. Теперь гном не мог встряхнуть как пушинку боевой молот на вытянутой руке, а удары получались слабыми и неточными. Но руки получили взамен силы другой дар, ранее скрытый для Тори. Его пальцы научились чувствовать прекрасное. Он теперь ощущал не просто вещь, а ее красоту. Достаточно было взглянуть на камень, как он находил в нем не вес, прочность и массу, но по форме, чертам и граням узнавал место для воплощения мастерства резчика. Все с удивлением и почтением восприняли этот дар, ибо среди гномов много хороших ремесленников — мастеров своего дела, но слишком мало настоящих художников.

Балрог не мог уже передвигаться настолько быстро, как в дни могущества Моргота, когда все вокруг было наполнено подвластной ему магией. Тело, только что пробудившееся ото сна, представляло собой печальное зрелище. Какой-то маленький гном напал на Уругу и чуть не отправил майара в чертоги Мандоса. А между тем эта маленькая фурия, этот карлик не только уцелел в схватке, но и бросил напоследок ему вызов! Стыд и гнев гнали Балрога наружу. Безошибочно выбрал он направление к оплоту тьмы — Мордору. Там он чувствовал жестокую силу, что продолжала жить в этом мире. Передвигался он ночью, как будто был вором и немощной тварью, а не предводителем армий Агбанда. Впрочем, это было давно. Так давно, что иногда Уругу сомневался — было ли это на самом деле. Не приснилось ли ему все в бесконечном сне на самом дне мира? Изо всех сил он стремился к огненному волшебству вулкана, который жил на востоке.

Прошло долгих два месяца, пока он добрался до Ородруина. По пути он не раз встречал существ, подобных многорукому стражу, что защищал его во тьме пещер. Но ни одно из них не было достаточно сильно, чтобы обезопасить Балрога при свете дня. Да и сам Уругу чувствовал себя более чем неуютно под лучами ладьи-солнца девы Ариэн.

Орокуэны, которых он видел, старались не обращать на него внимания. Как эльфы тонко чувствуют красоту, так и орки слишком хорошо ощущают черную силу и злобную ненависть, превышающую их собственную. Без труда и остановок преодолел Уругу стражей ворот Мараннона, прошел мимо подземелий, где жило еще одно существо, похожее на Стража глубин не обликом, но злобой, гнездящейся внутри разума, ненавидящего Свет.